Чтение онлайн

Владимир подошёл ближе — шаг, ещё один, но остановился в шаге от неё, дыхание его смешалось с тяжёлым воздухом залы.

— Я… оставлю стражу. Большую, — Владимир говорил тихо, но в голосе скользила усталость, как будто эти обещания уже казались ему пустыми.

— Мне не стража нужна, — ответила Кира, не отводя взгляда. — Мне нужно знать.

— Ты узнаешь, — пообещал он, коротко, почти жестко.

Кира едва заметно кивнула, её лицо словно застыло, ни одна мышца не дрогнула. Тени от лампад дрожали на стенах, казалось, будто сама комната наполнилась ожиданием. Внутри у неё всё обрывалось: «Он уже не здесь. Он уходит. Мы останемся. В городе, которого все боятся — и которого бояться надо. И я одна, с ребёнком». Мысль пульсировала в голове, заставляя пальцы сжиматься в кулак.

Бояре заговорили громче, сперва поодиночке, потом все разом — гулкий ропот прокатился вдоль стен, затрагивая каждого.

— Князь, а если варяги цену поднимут? — голос один звучал с опаской, будто боялся услышать слишком дорогую правду.

— А если не пойдут? — вторил другой, наклоняясь вперёд, тревога звенела в его словах.

— Тебе одному плыть опасно, — бросил третий, его рука сжала край стола, костяшки побелели.

Владимир поднял руку, жест был резкий, властный — и в ту же секунду голоса стихли, будто разом оборвались.

— Я плыву не один. Беру лучших, — отчеканил он, взгляд стал острым, твёрдым. — Беру плату. Вернусь — со щитом.

— Или на… — неуверенно пробормотал кто-то из бояр, но его голос тут же захлебнулся.

Владимир резко обернулся, его глаза сверкнули, как лезвие ножа.

— Я вернусь, — бросил он так, что спорить больше не посмел никто.

Тот боярин невольно отшатнулся, будто получил по лицу. Густой воздух заледенел, все снова притихли.

Кира смотрела на Владимира, и в этот миг он казался ей чужим — в плечах, вытянутых под тяжёлым мехом, в подбородке, поднятом выше обычного, в том, как он не позволял себе дрогнуть ни жестом, ни словом. Внутри него всё наверняка колотилось от страха, но он не покажет — даже ей.

— Владимир, — позвала Кира, и голос её прозвучал уверенно, почти жёстко, без прежней дрожи.

Он остановился, обернулся, будто отозвался не на имя, а на что-то гораздо более важное. В его взгляде промелькнула тень, мгновение молчания вытянулось между ними туго, как струна.

— Вернись живым, — сказала она. Не просьба, не приказ — необходимость, в которой не было ни сантимента, ни пафоса.

Владимир задержал на ней взгляд, долго и пристально, как будто вглядывался в глубину, в то, что остаётся за словами. Лицо его было неподвижно, но под скулами играла судорога. Он словно примерял — возможно ли это: вернуться живым.

— Ради вас двоих — вернусь, — выдохнул он наконец, и в этих словах прозвучала странная, неуверенная нежность, едва уловимая для постороннего уха.

Он резко повернулся, тяжёлый мех качнулся на плечах, и, не оборачиваясь, бросил в сторону дверей:

— Готовить ладьи. Сегодня же.

Горница тут же взорвалась шумом — тяжёлые шаги, глухие возгласы, лязг оружия, хлопки по плечам. Мужчины кинулись к дверям, их обувь громыхала по деревянному полу, задевая лавки, столы, друг друга.

Кира осталась стоять посреди залы, сжала пальцами край плаща так крепко, что костяшки побелели. Глаза её горели, но внутри разрасталась тяжёлая пустота.

Она знала: трещина между ними пролегла уже сейчас, при всех, и ни слова не склеят её обратно. А когда придёт ночь и князь уйдёт за морем, эта трещина только станет глубже.

Лёд под ногами хрустел, будто предатель — каждый шаг отзывался коротким треском, похожим на вздох перед обвалом. Ветер хлестал по лицу острыми, режущими струями, тянул полы плаща, будто пытался вырвать её из этого места, вернуть к терему, к теплу, к безопасности. Но Кира стояла, не двигаясь, у самой кромки замёрзшей пристани, прижимая Братислава к груди так крепко, что ребёнок тихо пискнул, уткнувшись лицом в её ворот. Она чуть покачала его, как будто хотела извиниться — за холод, за всё.

Слева над бухтой звенел и гремел труд: вёсла скрипели, их укладывали в прорези, проверяли ремни, досматривали снасти; глухие удары дерева об дерево сливались с хрипами и короткими приказами. Кто-то ругнулся, поскользнувшись, упал, засмеялся нервно — и смех быстро потонул в ветре. В воздухе стоял запах дыма, смолы, мокрого снега и железа — запах дороги и войны.

Сквозь этот шум шёл Владимир. Шёл медленно, уверенно, и люди расступались перед ним — не как перед князем, а как перед тем, кто уже выбрал путь, и остановить его невозможно. В его шаге была сдержанная ярость, та, что делает сильных людей страшными. Мужчины опускали глаза, притворяясь занятыми.

Он подошёл почти вплотную. Между ними взвился ветер, поднял снег, бросил ему в лицо рыжую прядь, и та, колыхнувшись, задела Кирину щёку. На миг всё стихло — шум, крики, даже треск льда — будто само пространство вокруг притихло.

Владимир посмотрел на ребёнка. Долго, слишком долго — взглядом человека, пытающегося запомнить каждую черту. Его глаза, усталые, сухие, на мгновение смягчились, и Кира почувствовала нечто невыносимое: хотелось прикрыть сына, спрятать от этого взгляда, от той безысходной нежности, что была страшнее ярости.

Он поднял руку и коснулся ладонью головы Братислава. Пальцы дрогнули — совсем чуть-чуть, но она это заметила. Ветер тут же сорвал тепло этого жеста.

— Он тёплый? — спросил Владимир, голос хрипел, будто через камни.

— Да. Тёплый, — ответила она.

— Кормится?

— Да.

Он кивнул коротко, резко, будто ставил печать.

Затем поднял взгляд на неё. Ветер будто отступил, оставив им пространство, наполненное тишиной.

— Скажи… ты поняла, что сейчас будет? — тихо произнёс он. Слова звучали не вопросом, а почти мольбой.

— Поняла, — ответила она сразу, не моргнув. Голос её был спокоен, но губы побелели.

— Не поняла, — отрезал он, и глаза его сузились. — Никто не понимает. Пока не начнётся.

Он сделал шаг ближе, и теперь между ними остался только ребёнок — живой барьер, тонкий, беззащитный. Голос Владимира стал ниже, грубее, с надломом в конце каждой фразы.

— Ярополк не остановится. Понимаешь? Не может. Он старший. Он верит, что всё, что осталось от отца, принадлежит ему. И если я встану на пути — он вырежет всех, кто со мной. Всех.

Кира не ответила. Только крепче прижала ребёнка, будто хотела растворить его в себе. Пальцы на плаще побелели, суставы дрожали.

Владимир заметил это, усмехнулся — без радости, с горечью.

— Вот. Вот ты это делаешь — и всё во мне… — он запнулся, будто не смог договорить. Помолчал. — Короче. Слушай.

Он наклонился ближе — так, что его дыхание коснулось её щеки, горячее, неуместное среди холода. Голос стал тихим, как удар ножа:

— Если они придут… если прорвут стены…