Чтение онлайн

Кто-то из старших бояр, прислонившись к столу, тихо, почти хрипло усмехнулся — с той насмешкой, что появляется у человека, привыкшего не верить словам:

— Ну и куда ты пойдёшь без людей-то, князь? На кого надеяться будешь?

Владимир медленно повернул голову, его лицо словно застыло, взгляд стал колючим, ледяным. В этом взгляде не было ни злости, ни раздражения — только холодная отстранённость, будто между ним и собеседником выросла стена.

— За людьми, — бросил он негромко, но в тишине зал это прозвучало отчётливо. — За варягами.

Воздух в горнице будто сжался, тишина стала вязкой и плотной, не сразу кто-то посмел двинуться или дышать глубже.

Кемский, рослый дружинник с рыжими бровями, ухнул, резко вскинув голову — его голос был полон удивления, почти детского изумления.

— Да ты смеёшься… Это ж месяц туда, месяц обратно! — голос Кемского прозвучал сначала вкрадчиво, почти с надеждой, но быстро соскользнул в тревогу. — Киев за это время…

— Киев уже мой враг, — отрезал Владимир, не повышая голоса. Его слова будто прорезали зал, добрались до каждого в углу, и даже самые шумные дружинники вдруг притихли, повернув головы.

В горнице повисло напряжение; каждый ощущал, что сказано нечто такое, после чего назад не повернуть. Владимир не отводил взгляда — тёмные глаза, прямые плечи, движение челюсти. В его голосе не было ни колебания, ни слабости, только внутренняя сталь.

— Если Ярополк решит идти сюда, — продолжил он ровно, — он всё равно пойдёт. С варягами я встречу его, а без них… — он задержался на слове, его ладонь легла на стол, — нас просто сотрут, будто были здесь одни призраки.

Боярин, что сидел ближе к князю, медленно поднял голову, его глаза прищурились, черты лица обострились. По тому, как он держал кубок, видно было недоверие.

— А ты… уверен, что они за тобой пойдут? Варяги… Им же не честь нужна, а золото. Много золота.

— Дам, — коротко бросил Владимир, взгляд его стал ещё тверже. — Сколько попросят, столько дам.

— А если у них дела свои, — не унимался боярин, понизив голос, будто боясь, что стена подслушает. — Что если откажутся?

— Куплю их дела. Или проломлю кому-нибудь голову, если потребуется, — голос Владимира стал ледяным, и в этой фразе не было бравады, только хищная решимость.

Добрыня шумно втянул в себя воздух, плечи его тяжело поднялись, лицо стало ещё мрачнее. Морщины у глаз прорезались глубже.

— Князь… ты что, город сейчас оставишь? Когда слухи ходят — про печенегов… про голову Святослава…

Владимир резко оборвал его, даже не давая договорить, и его голос стал таким жёстким, что даже молодые дружинники невольно втянули головы.

— Голову моего отца они уже держат, — сказал он, ткнув пальцем в столешницу так, что дерево отозвалось глухим звуком. — Я не позволю Ярополку держать мою.

Он выпрямился, тяжёлое дыхание вырвалось из его груди. От этого жеста в зале будто стало прохладнее.

Кира невольно сжала пальцы в кулак, ногти больно впились в кожу. Она стояла в той же тени, прижавшись к ковру, и в этот момент ей показалось, что взгляд князя упал именно на неё, несмотря на то, что говорил он для всех.

«Он говорит на публику. А смотрит на меня».

Вдоль стен зашуршали голоса бояр, они перешёптывались, словно в кроне дерева поднимается ветер: хриплые, сбивчивые, но осторожные. Не спорили — советовались, как люди, стоящие у края.

— Князь, а кто… кто за тебя тут останется? Кто держать станет город, если ты уйдёшь? — голос другого боярина прозвучал осторожно, с тенью скрытого упрёка. Он медленно поднялся, будто демонстрируя свою готовность, но неуверенность скользнула по его лицу.

— Добрыня. И ты, если не сбежишь, — сказал Владимир, даже не взглянув на боярина, будто заранее знал его ответ. В зале стало ещё тише, слова его прозвучали коротко, без всякой уступчивости.

— Я не сбегу… — выдавил боярин, опустив глаза. Его голос дрожал, в нём звучало больше страха, чем уверенности.

— Тогда будешь слушать, — Владимир почти бросил это, резко, не оставляя места для споров.

Где-то в углу кто-то покашлял, скрипнула доска под ногой — дружинник отступил, запах дыма стал гуще, в нём чувствовалась тревога, будто сама печь угрожала обвалиться. Воздух был тягучим, будто горница сжималась от тяжести слов.

Владимир тяжело выдохнул, его лицо выражало досаду — усталость человека, вынужденного объяснять очевидное.

— Послушайте, — заговорил он, медленно обводя зал взглядом. — У нас два выхода. Первый — ждать, пока Ярополк соберёт всех, кого только сможет, и придёт сюда, в самый город. Второй — я ухожу за море, веду варягов и возвращаюсь с такой силой, что тут никто не устоит. Всё.

— А если он придёт, пока тебя нет? — боярин сорвался на крик, не выдержав собственного страха. Его пальцы дрожали на столе, губы сжались.

— Тогда держите, — бросил Владимир резко, и в этом было что-то от приговора. Он развернулся, шагнул к двери, за спиной его вытянулись тени.

— Если не удержите — сгорите, но не отдайте город моему брату. Я вернусь. И заберу.

В этот момент Кира, вся сжавшаяся у стены, шагнула вперёд, так тихо, что плащ едва заметно шелестнул по полу. В глазах её стояла пустота, лицо было бледным.

Владимир сразу заметил её движение, но не приблизился — взгляд его задержался на ней, но между ними оставалось расстояние, будто невидимая стена.

— Когда ты… уходишь? — прошептала она, едва выдавливая слова, голос был хриплым, неуверенным.

— Скоро. Как только вода откроется — сразу уйду.

— Это… через день? Через два? — её рука сжалась на плаще, дыхание стало неровным.

— Может, даже сегодня ночью, — ответил он, чуть приглушённо.

Кира моргнула быстро, резко — в глазах не было ни слёз, ни жизни, только усталость.

— Ты скажи… мне скажи, когда. Не уходи молча.

Владимир бросил взгляд по сторонам — на бояр, на дружинников, его голос стал громче, тверже, для всех.

— Я скажу.

Но в глазах его была только она, никакая публика больше не существовала.

Добрыня недовольно пробормотал, в его голосе сквозила усталость и раздражение:

— Княгиня… он сам не ведает, когда идти.

— Пусть узнает. И скажет мне, — Кира подняла голову, её тон был резким, в нём сквозила решимость. Её слова будто рассекли воздух, вызвали замешательство у мужчин, стоящих вдоль стен. Несколько опустили глаза, смущённые её прямотой, но никто не осмелился возразить.