Чтение онлайн

— Он часто так? — тихо спросил Владимир, бросив взгляд на колыбель.

— Да, — отозвалась Кира, её голос стал чуть мягче.

— Почему?

— Потому что он ребёнок. Ты забыл, как дети спят?

В голосе прозвучала усталость и что-то почти материнское, как будто Кира наконец позволила себе не быть только стражем.

— Я… не помню. Меня няни растили, — признался Владимир, опустив голову, в его тоне послышался стыд, неловкость.

Кира чуть улыбнулась, едва заметно, только уголки губ дрогнули.

— Ну вот. Значит, не помнишь, — сказала она, и усталость в её голосе стала теплее, как после долгой грозы.

Владимир расслабился, плечи опустились, он выглядел моложе, почти растерянно.

— Я могу… посидеть здесь? — неуверенно спросил он.

— Сиди. Только не шуметь.

Он сел на пол рядом с лавкой, осторожно, чтобы не скрипнуть, опёрся спиной о край. Движения его стали медленнее, как у человека, которому наконец разрешили отдохнуть.

— Ты хоть немного поспишь? — спросил он, глядя в пол.

Кира медленно кивнула, её взгляд скользнул к сыну.

— Может. Если ты тут будешь.

— Я буду.

— Но если уснёшь…

— Не усну, — пообещал он, тихо, уверенно.

Кира прикрыла глаза, не до конца — как зверь, что может притвориться спящим, но уши её по-прежнему улавливали каждый шорох: шаги внизу, треск лучины, дыхание сына и Владимира.

— Кира… тебе ведь тяжело, — осторожно сказал он.

— Всем тяжело, — коротко бросила она.

— Но ты… ты совсем не отдыхаешь.

— А когда? Когда у двери могут стоять люди, которые считают, что наш сын — ошибка?

Владимир вздрогнул, черты его напряглись, лицо стало резким, глаза сузились. В нём вдруг проснулась злость — не на неё, а на весь тот мир, который, кажется, каждую ночь хотел войти в эту комнату без стука.

— Я их всех вырежу, если что, — глухо сказал Владимир, и в голосе его звучало не обещание, а приговор.

— Проблема не в том, что кто-то придёт с мечом. Проблема в том, что придут тихо. Яд, петля, подкуп, подбрасывание… Это тише, чем меч, — Кира не смотрела на него, только в окно, за которым ползли тени. Голос её был холодным, твёрдым, без страха.

Владимир тяжело выдохнул, плечи его опустились, будто сбросили невидимый груз.

— Я ненавижу, что ты так говоришь.

— Почему?

— Потому что это правда.

Молчание было долгим, только Братислав во сне опять тихо пискнул, словно подтверждая слова Киры.

Владимир не сразу, но всё-таки спросил:

— Я… могу его покачать?

Кира медленно повернулась, посмотрела на него — взгляд был мягче, чем раньше.

— Можешь. Только медленно.

Владимир осторожно поднялся, шагнул к колыбели, наклонился. Рукой едва тронул мех, движение было неуверенным, чуть скованным — будто боялся сделать больно.

— Вот так?

— Тише.

Он замедлил, стал качать колыбель мягко, едва заметно. Руки его обрели уверенность, в движении появилась забота.

Кира наблюдала, и взгляд её понемногу смягчался. Она видела — он учится, он пытается понять.

И впервые за весь день её плечи чуть опустились.

— Ты… учишься, — тихо сказала она.

— Я стараюсь.

— Хорошо.

Владимир снова опустился на пол рядом с лавкой, лицо у него стало серьёзнее, тени под глазами легли глубже.

— Ты можешь… закрыть глаза. Хотя бы на минуту, — попросил он негромко.

— Я слышу всё. Если что — проснусь сразу.

— Я здесь.

— Угу.

Он придвинулся ближе, прислонился плечом к её ноге. Его присутствие было ощутимо тёплым, но не мешало, не тревожило.

— Если что — разбуди меня.

— Хорошо.

В светлице воцарилась тишина. Только треск угля, шорох меха, да тихое дыхание ребёнка сливались в единый, убаюкивающий ритм.

Кира лежала неподвижно, глаза почти закрылись, но уши всё так же ловили каждый звук.

«Вот так и живём. Спим вполуха, как звери», — подумала она.

Она не позволила себе уснуть, но впервые за долгое время моргнула медленнее, позволила усталости чуть расслабить тело.

Владимир сидел рядом, не спал, не уходил.

И этого — было достаточно.

Горница была забита до отказа: тесно уставленные лавки, дружинники, стоявшие плечом к плечу вдоль тёмных, отполированных столов, густой запах копоти и мёда, скользящий по низким сводам. В воздухе стояла тяжесть — влажная, почти ощутимая на коже, с примесью тревоги, которую не могли скрыть ни притворная бравада, ни ритуальные смешки в углу. Слышался гул — не голоса, а именно гул: кто-то сдержанно перешёптывался, кто-то хрипло оседлал брошенный кубок, кто-то слишком шумно втянул в себя мёд, надеясь унять неуверенность.

Когда Владимир поднялся, не из-за стола, а медленно, будто вырастая из самой земли, даже те, что были пьянее прочих, вдруг посерьёзнели и переглянулись — с опаской, с тем внутренним стыдом, который появляется, когда понимаешь: вот сейчас произойдёт что-то важное. Воздух сразу стал вязким, будто перед бурей; лампады дрожали, тени ползли по стенам.

В дальнем углу, почти вплотную к стене, в тени тяжёлых ковров, стояла Кира. Её силуэт терялся на фоне узорчатой шерсти, и только глаза, большие, тёмные, выдавали тревогу. Она почти не двигалась, не дышала, сжимая край рубахи. Никто не касался её — ни словом, ни взглядом в упор, — но ощущение чужих, быстрых, цепких взглядов не отпускало: её будто ощупывали — настороженно, коротко, боясь встретиться глазами, словно подозревали, что она знает что-то лишнее, что может сказать не то, что ждут.

Владимир медленно провёл широкой ладонью по столешнице, его пальцы скользнули по липкому пятну, зацепили пустой кубок; тот с глухим стуком покатился, зацепился о край лавки и грохнулся на пол, будто давая сигнал.

— Всё. Я ухожу, — сказал Владимир, даже не повысив голос. Его слова прозвучали ровно, буднично, как если бы он обсуждал цену нового улова.

Шорох разошёлся по горнице — сухой, нервный, похожий на треск веток в костре. Кто-то вздохнул, кто-то переступил с ноги на ногу, раздалось тихое покашливание.

Добрыня, тяжёлый, приземистый, поднялся первым, бросив на Владимира взгляд сдвинутых бровей. Его голос прозвучал с хрипотцой, будто он только что выдохнул остатки злости:

— Куда это ты «уходишь», князь? Не время сейчас… Ты же видишь, стены держать надо, тут стоять, не бросать…

Владимир не торопясь посмотрел на него, его губы дрогнули, но голос остался всё таким же спокойным, даже чуть усталым:

— Не стены. Людей. Людей держать надо, а не стены. А людей у нас — на город. Всё на плечи кошки, — бросил он, сделав рукой короткое, обрывающее движение. В этом жесте была какая-то горькая усталость, досада.