Чтение онлайн

Владимир остался на месте, не отодвинулся, не убрал её руку, не изменился в лице. Он сидел неподвижно, как высеченный из камня: плечи тяжёлые, дыхание ровное, взгляд всё так же не отводил от неё. В этом молчании было не согласие и не примирение — скорее, усталое терпение, равнодушие, за которым скрывалась усталость от боли, от слов, от вопросов, на которые нет ответа. Кира ощущала под своей ладонью его тепло, тяжесть мышц, и это тепло было единственным, что связывало их в этот момент, — зыбкая, но всё ещё живая ниточка, на которой держалась их жизнь.

— Ты же жив, — прошептала она. — Значит уже выиграл половину.

Он покачал головой.

— Нет.

— Жив — это не выиграл. Это… отсрочил. Ярополк знает. Он знает, что я ушёл. Он знает, что у меня есть сын. И он не оставит нас.

Кира вся напряглась.

— Ты… ты уверен, что он знает про Братислава?

Он глянул на неё хмуро.

— Я уверен, что он знает всё, что ему нужно знать, — он мотнул головой в сторону кроватки. — И ребёнок — не секрет. В Новгороде язык короче трёх шагов не держат.

Кира сжала руки.

— Значит он будет охотиться и на него?

— На тебя — тоже, — спокойно сказал он.

— За что… на меня?

— За то, что ты — мать его сына, — ответил он сухо. — За то, что ты удержала Новгород, пока меня не было. За то, что ты… — он чуть качнул головой, будто пытаясь подобрать слова, — за то, что ты стала центром. А центры всегда рубят. Чтобы трещина пошла.

Она попыталась заговорить, но в горле встал тугой, вязкий ком — слова застряли внутри, распирая грудь, будто что-то острое, тяжёлое росло прямо под дыханием. Казалось, если сказать хоть звук, всё вокруг рассыплется, и этот крохотный остров, на котором они сидят вдвоём, исчезнет в темноте.

Владимир выждал, прислушиваясь к её молчанию, будто дал ей время, а потом снова заговорил. Голос его был хриплым, сдавленным, но ровным, в нём не было ни надежды, ни злости — только необходимость идти дальше, объяснять то, что не поддаётся объяснению.

— Я видел сегодня людей, Кира. На улицах. Смотрят… не так. Не просто радость, что я жив. Они смотрят на меня как на… — он сморщился, — как на тень. Как на того, кто вернулся, но уже не князь. А беглец. Им нужно доказательство, что я не слабее Олега. Что я не второй, кого затопчут.

— И ты… ты хочешь… что? Войну? Сейчас?

— Я хочу выжить. Поняла? Выжить. Я хочу, чтобы этот… — он кивнул на кроватку, — рос, а не лежал под курганом. Я хочу, чтобы тебя не подвесили на воротах, как подстреленную птицу. Я хочу… — он подавил ярость, говорил тише, — я хочу, чтобы мы жили дольше недели.

Кира вслушивалась в его слова, почти не различая их, — смысл утопал в этом низком, усталом голосе, а воздух вокруг становился всё плотнее, тяжелее, будто сама светлица медленно уходила на дно ледяной реки. Звуки гасли: скрип бревен, потрескивание углей, даже дыхание Братислава стало глухим, как сквозь толстое стекло. Всё сжималось, душило, не позволяя вдохнуть по-настоящему.

Она не сразу поняла, что её рука уже сжимает его ладонь — сначала осторожно, почти несмело, потом крепче, будто только в этой хватке можно удержаться на поверхности. Пальцы Владимира были холодны, крепки, но она не отдёрнула руки — наоборот, сжала сильнее, вложив туда всю накопившуюся за эти месяцы тревогу, весь страх, что остался невысказанным, всю память о прошлом, которое уже невозможно вернуть.

— Я помогу, — сказала она. — Что бы ни было. Я знаю город. Я знаю людей. Я держала всё это, пока тебя не было. Я…

Он резко перебил:

— Я знаю, — он смотрел в упор. — Я видел, что ты сделала. Списки. Суд. Раздачи. Люди шепчут. Они шепчут о тебе больше, чем обо мне.

— Это так вышло.

— Не вышло, — отрезал он. — Ты делала это специально. И правильно.

Он замолчал, глядя куда-то в огонь, потом добавил.

— Я вернулся другим. Ты же это видишь.

— Да, — тихо сказала она. — Вижу.

— И ты тоже изменилась. — Голос его стал низким, хриплым. — Не девочка с учебниками. Не та, что… что боялась даже выйти одна на посад.

— А мне и сейчас страшно, — прошептала она. — Просто… я делаю, что надо.

— Хорошо. Мы оба будем делать, что надо. Иначе… — он жестко выдохнул, — иначе конец.

Они сидели рядом, не произнося ни слова. В комнате тянулась вязкая, почти физическая тишина, нарушаемая только редким потрескиванием углей в очаге. Тени на стенах шевелились медленно, будто кто-то невидимый ходил по кругу, а запах дыма и пепла пропитал воздух до самого потолка.

Братислав на кровати беспокойно перевернулся, уткнулся лицом в подушку, что-то пробормотал сквозь сон — среди сонных обрывков послышалось едва различимое «папа». На мгновение его дыхание стало громче, потом снова затихло, сливаясь с тишиной комнаты.

Владимир, до сих пор молчавший, медленно поднял голову, взглянул на Киру. Потом, не торопясь, с трудом подбирая слова, наконец заговорил.

— Олег убит. Я — следующий. Это правда. Но… — он чуть наклонился к ней, — если мы сейчас соберём всё, что у нас есть… если город станет за нас… если варяги вернутся… если…

Он начал говорить, слова выходили тяжело, будто каждое надо было вытаскивать из себя сквозь сырой, глухой мрак. В голосе проскальзывала усталость, тревога, и вдруг — он оборвался на полуслове, будто продолжать дальше значило раскрыть что-то запретное, слишком страшное даже для ночной тишины терема. На мгновение замолчал, взгляд стал жёстким, словно проверял, выдержит ли она, примет ли всё, что ещё не сказано.

Кира медленно кивнула, не отрывая от него взгляда. В этом кивке не было ни вопросов, ни упрёков — только принятие, тяжёлое, как груз на плечах, и немая готовность слушать дальше, разделить с ним то, что осталось за границей слов. В груди сдавило так, что вдохнуть стало трудно, но она всё равно держалась за его ладонь, будто боялась отпустить хоть на миг.

— Мы сделаем. Ты держалась. Пока меня не было, — он постучал пальцем по столешнице, будто подчёркивая. — Это… важно. Очень.

— Спасибо, — прошептала она.

Он откинулся на спинку лавки, впервые позволяя себе выглядеть уставшим.

— Отдыхай. Завтра… — он прикрыл глаза, — завтра придётся начинать.

— Что начинать? — Кира наклонилась.

Владимир открыл один глаз, посмотрел на неё исподлобья.

— Войну. Мы с тобой уже в ней. Хотим или нет.

Он поднялся, пошёл к двери, но перед порогом оглянулся.

— И ещё, Кира. Я не дам им вас тронуть. Ни тебя. Ни его. Это не обсуждается.

Она смотрела ему вслед — взгляд скользил по пустому дверному проёму, по тяжёлой тени в коридоре, пока фигура Владимира не растворилась в темноте, не став частью той неведомой ночи, что заполнила весь дом. Его шаги глухо отдавались по бревенчатому полу, потом стихли, осталась только вязкая тишина.