Чтение онлайн

— Смотри. Ты знаешь папу?

Кира говорила медленно, подбирая каждое слово, голос оставался спокойным, но в глубине звучала тревога.

— Угу!

Он закивал, улыбка вернулась, глаза заблестели.

— Папа большой! Громкий! Пахнет… лошадкой.

Он сморщил нос, улыбнулся, щеки порозовели.

Кира едва улыбнулась, глаза её стали мягче.

— Да. Папа большой. Он тебя любит.

— Угу.

Он согласно кивнул, доверчиво глядя ей в лицо.

— Папе сейчас тяжело. Он… далеко. Ему нужно, чтобы ты был… умный. Понимаешь?

Голос Киры дрогнул, но остался твёрдым.

Братислав с уверенностью покачал головой, губы сложились в решительную складку.

— Я умный.

— Я знаю.

Кира сжала его ладошку — тёплую, маленькую, с прилипшей крошкой хлеба, движения её были мягкими, осторожными.

— Дядя Полк сделал плохое. Очень плохое.

Мальчик вдохнул шумно, испуганно, в глазах мелькнула тревога.

— Бам?

— Да.

Голос Киры дрогнул, губы задрожали, но она не отводила взгляда.

— Бам.

Слово прозвучало глухо, будто чужое эхо прокатилось по комнате.

— Он нам сделает? Бам?

Братислав подался к ней ближе, уткнулся лбом в её плечо, его глаза стали огромными, круглыми, в них поселился страх, с которым так не вяжется детское лицо.

Кира на миг зажмурилась, скулы побелели. Мысли метнулись вихрем — «Как сказать? Что он поймёт?» — всё казалось острым, болезненным.

Она наклонилась, щекой коснулась его мягких волос, вдохнула знакомый запах молока, тепла, детства. Голос её был тише шёпота:

— Нет. Нет, солнышко. Он…

Она проглотила комок в горле, собрала остатки сил.

— Он не доберётся.

Братислав отстранился, глаза сияли, полные веры, надежды.

— Мама сделает бам?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что Кира почти рассмеялась — от шока, растерянности. Лицо у неё стало резким, скулы напряглись.

— Что? Нет! Почему ты так думаешь?

— Потому что… ты…

Он ткнул в неё маленьким пальцем, улыбнулся хитро и гордо.

— Ты сильная.

Кира посмотрела на этот палец, на его лицо — и что-то кольнуло внутри, странное, горько-тёплое, будто издалека пришла слабая волна счастья. Глаза смягчились.

— Я сильная. Но… не такая.

— А какая?

Он наклонился, почти уткнулся носом в её щеку, лицо стало серьёзным, как у взрослого.

— Которая будет держать тебя. Не отдавать. Никому.

Он прислонился лбом к её подбородку, тихо, будто боялся спугнуть её присутствие.

— Не отдавай меня.

— Не отдам.

Голос её был тихим, твёрдым. Рука легла ему на плечо, будто ставила печать.

Сидели так, в тишине, несколько секунд. Он поднял голову, глаза снова заблестели, засияли вопросом, надеждой:

— Мама… папа придёт?

В груди у Киры что-то сжалось, дыхание на миг остановилось, лицо стало бледным.

— Да.

— Когда?

— Скоро.

— Обещаешь?

Он смотрел с такой верой, что невозможно было солгать, но и правду сказать — не хватило бы духа. Лицо Киры стало белым, почти прозрачным.

— Да.

Она сказала это едва слышно, и в тот же миг внутри будто что-то рванулось — больно, глубоко, как если бы порвалась невидимая нить, державшая её изнутри.

— Обещаю.

Он удовлетворённо кивнул, снова взял своего деревянного коня и принялся стучать им по лавке — бодро, ритмично, словно ничего не произошло. На лице мелькнула радость, простая, детская, и от этого стало ещё тяжелее.

Кира смотрела в огонь. Пламя колыхалось в очаге, облизывало угли, и в его отблесках казалось, будто воздух вокруг неё дрожит. Взгляд был устремлён куда-то сквозь огонь, дальше, в пустоту.

«Если он умрёт… как я скажу ему? Как он переживёт?».

Братислав поднял голову, лицо стало серьёзным, глаза — большими, внимательными.

— Мама… мы… бам?

Кира резко повернулась. Взгляд её сверкнул — острый, как клинок.

— Нет.

Он вздрогнул, губы задрожали, глаза округлились.

Кира выдохнула, приглушённо, мягко. Голос стал тише, теплее.

— Нет. Мы — нет. Будем осторожны. Вместе. Понимаешь?

Он замер, будто проверял, не врёт ли она, потом кивнул и уткнулся лбом в её ладонь. Маленький, горячий, доверчивый.

Кира обняла его, прижала к себе, осторожно, как держат что-то хрупкое, бесценное. Её пальцы чуть дрожали, но дыхание стало ровным.

Огонь потрескивал. Ветер за стеной выл в трубе, гнал редкие хлопья снега вдоль стены. Горница была тёплой, но воздух в ней стоял тяжёлый, плотный — будто ждал.

Братислав постепенно обмяк, дыхание стало ровным, короткие ресницы дрожали на щеке. Он уснул, положив ладошку на её грудь.

Кира наклонилась, прошептала почти беззвучно — так, что слова были только для неё самой:

— Теперь мы следующие.

Поцеловала сына в макушку, закрыла глаза.

Решимость и страх сидели рядом — как чужие дети.

Оба — её.

Дверь терема распахнулась так медленно и бесшумно, что Кира поначалу подумала — это всего лишь игра воображения. Сквозняк скользнул по полу, тронул лучину — слабый огонёк на миг затрепетал, вытянулся в сторону, будто от страха.

За порогом раздались шаги — тяжёлые, глухие, но будто сдержанные, словно вошедший специально наступал на пятку, чтобы половицы не вздумали жаловаться скрипом. Воздух в светлице сразу стал плотнее, тревожней, даже травы под потолком, казалось, затаили дыхание.

Кира резко поднялась, будто что-то горячее коснулось спины. Она прижала Братислава крепче к груди, его тёплая, живая тяжесть будто отделяла её от остального мира. Сердце забилось так быстро и сильно, что, казалось, его грохот услышит вся теремная тишина; кровь в висках билась гулко, как кулак по двери. Всё внутри сжалось, ноги онемели, пальцы вцепились в тонкое одеяло — в ушах стоял только собственный, обрушившийся страх.

— Кто там?

Шаги остановились.

— Я, — прозвучало тихо, но так, что воздух словно провалился.