Чтение онлайн

— Соберу людей. Которым доверять можно. Поговорю. Подготовлю.

На пороге обернулся, голос был сдержан, приглушён:

— Если услышишь стук ночью — это свои.

— Хорошо.

Он вышел, дверь мягко закрылась за его спиной, скрип дерева прокатился эхом по пустой светлице.

Кира осталась одна, тишина накрыла комнату, лишь Волхов за окном блестел под весенним светом, его воды катились, равнодушные к людским тревогам.

«С этого момента Новгород — не передышка. Это поле. Мы — мишени».

Лицо осталось ровным. Спокойным.

Решение принято.

Кира сидела на лавке у самого очага, придерживая Братислава под мышки, чтобы он, босой и неосторожный, не сунул ноги в горячую золу. Мальчик вертелся, тянулся то к железной кочерге, то к рассыпанным углям, хватал всё, что блестело, что манило опасностью. Кира машинально перехватывала его руки, поправляла рубашку, приглаживала мягкий тёплый пушок на затылке, но мысли её не задерживались на нём. Они то и дело проваливались куда-то далеко — туда, где гудел торг, где разносился страшный шёпот, где снова и снова звучало: «Олег пал».

Братислав, будто уловив её напряжение, прижался к ней щекой, тёплой, пахнущей молоком. Потом резко поднял голову, взглянул снизу вверх и вдруг звонко, почти напевая, выдал:

— Ма-а-ма. А дя-а-дя… злой?

Кира замерла, рука соскользнула с плеча мальчика, дыхание сбилось. Лицо стало неподвижным, будто застывшим.

— Кто?

Спросила она тихо, сдержанно, голос был мягким, но в нём звенела тревога.

— Дя-а-дя. Яя…

Он пытался выговорить имя, наморщил лобик, губы поджались в серьёзной сосредоточенности.

— Полк.

Слово прозвучало неуверенно, но ясно. Кира зажмурилась на миг, щеки её побледнели.

«Откуда он это взял?» — мысленно обожгло, внутри защемило.

— Кто тебе сказал это слово?

Братислав нахмурился, начал теребить её косу, подбородок задрожал от важности.

— Дядя Полк… злой? Он… он Олега бам?

Мальчик повторил жест, хлопнул ладонью по кулаку, будто имитируя падение.

Кира крепче прижала его к себе одной рукой, второй упёрлась в колено — чувствовала, как дрожат пальцы, как внутри всё холодеет, но голос не сорвался:

— Братислав… кто тебе сказал?

Он вскинулся, победоносно вскинул брови, будто только что раскрыл главную тайну мира.

— Друж… дружник.

Сказал важно, чуть запнувшись, но выговаривая с торжеством.

— Говорил. Они кричали. Ты не слышал?

Он повернулся к очагу, постучал кулачком по ладони, глаза его зажглись.

— Бам!

Кира почувствовала, как сжимается горло, дыхание стало рваным, лицо заострилось, черты стали резче.

— Они говорили… и ты слышал.

— Угу.

Он кивнул, широко, беззаботно, опять ударил ладошкой, посмеялся звонко, радостно, будто рассказывал весёлую сказку.

— Олега бам. И… в воду. В лужу!

Мальчик захохотал, глаза блестели, плечики вздрагивали от смеха. Кира резко схватила его за запястье, её движения стали быстрыми, резкими — как у человека, которого внезапно бросило в жар.

— Не надо так.

Голос её был тихим, но твёрдым, и рука невольно крепче сжала запястье мальчика. Братислав тут же замолчал, глаза распахнулись, взгляд стал испуганным, полным растерянности. Лицо напряглось, подбородок дрогнул.

— Мама… ты… злишься?

Он спросил с опаской, глядя в упор, будто ждал немедленного наказания.

— Нет.

Кира ответила быстро, чуть наклонилась, обняла его крепче, голос её был мягким, но внутри звенела сталь.

— Я не злюсь. Просто… так не говорят. Это… плохо.

— Плохо?

Он вытянул губу, глаза округлились ещё больше, в них появилась тревога.

— Почему плохо? Он же злой?

Мальчик снова попытался выговорить трудное имя, сжал кулачки, замер.

— Яя… Я-полк злой?

Кира едва заметно вздрогнула, выдохнула сквозь зубы, лицо стало ещё бледнее.

— Люди… бывают разными.

Она старалась говорить осторожно, медленно, будто шла по хрупкому льду. В каждом слове чувствовалась усталость, но голос не дрожал.

— То, что слышишь… не всё правда.

— А какая правда?

Он спросил сразу, не моргнув, в его голосе не было детской наивности, только ясное, непонятно откуда взявшееся любопытство. Глаза блестели, впитывали каждое слово.

Кира опустила взгляд на собственные руки, заметила, как дрожат пальцы, сглотнула, пытаясь подобрать слова.

— Правда…

Она задержала паузу, длинную, тревожную, будто боялась сломаться в середине фразы.

— Некоторые люди делают плохие вещи. Очень плохие. Но… ты не должен думать про них. Ты маленький.

Братислав нахмурился, задумался, глаза потемнели, в них поселилась странная серьёзность.

— А про кого думать?

Он задал вопрос просто, как будто речь шла о чём-то обыденном, но Кира почувствовала, как где-то внутри всё опять уходит вниз, будто земля провалилась.

— Про… себя. Про игрушки. Про…

Она оглянулась, взгляд метался по комнате, словно искал хоть что-то яркое, радостное, что могло бы вернуть сына к обычной жизни. Лицо стало растерянным, плечи опустились.

— Про коня твоего. Где твой конь?

Она произнесла это тихо, с надеждой вернуть сына к чему-то простому, безопасному. Братислав тут же сполз с её коленей, рванул к кроватке, зарылся в шерстяные одеяла, вытащил за ногу деревянную лошадку — крошечную, потёртую, с обломанным ухом. Лицо его вспыхнуло радостью, дыхание стало звонким, восторженным.

— Вот! Мама, смотри!

Он вскинул лошадку, ткнул прямо в её лицо, так резко, что Кира едва успела увернуться.

— Он не злой!

— Хорошо.

Кира выдохнула, улыбнулась слабо, взгляд её потеплел.

Братислав не унимался, держа коня за шею, вновь вернулся к вопросу, в глазах плескалось беспокойство.

— А… дядя Полк злой?

В горле у Киры пересохло, губы стали белыми, лицо снова напряглось.

— Братислав… послушай. Тише. Сядь.

Она мягко похлопала по лавке рядом с собой. Он покорно взобрался обратно, ноги болтались над полом, деревянный конь оказался прижат поперёк живота. Лицо его стало сосредоточенным, серьёзным.