Чтение онлайн

— Говори.

Кира сложила руки на коленях, медленно, будто скованные напряжением, её движения были осторожны, как у человека, который боится спугнуть собственную мысль.

— Я вспоминаю всё, что слышала.

Голос её был тихим, ровным, каждое слово будто выкатывалось с трудом, но не теряло ясности.

— Сначала — "конь понёс". Потом — "его толкнули". Потом — "спугнули". Потом — "дружина раступилась".

Она подняла глаза, в её взгляде проступила сталь, холодная, колкая.

— Добрыня. Это не случайность. Это почерк.

— Какой почерк?

Он нахмурился, черты лица обострились, губы сжались.

— Уверенной руки. Которая делает так, чтобы всё выглядело, как хаос.

Слова Киры прозвучали коротко, твёрдо, будто камень лег на доску.

Добрыня замолчал, опустил брови, взгляд его потускнел, лицо побелело.

— Ну… да… похоже.

— Подумай. Если он сделал это с Олегом… на своей земле… среди своих…

Голос Киры звучал ровно, но в глубине пряталась угроза, тихая, цепкая.

— То с нами не будет играться. Просто придёт.

Добрыня произнёс хрипло, мрачно:

— Да.

Он поднялся резко, прошёлся к двери, потом вернулся — шаги его были резкими, тяжёлыми, лицо покраснело от волнения.

— Надо ждать вестей от Владимира. Звать воевод. Собирать людей. Не можешь сидеть и…

— И что?

Кира приподняла брови, взгляд стал пронзительным.

— Делать вид, что всё в порядке!

Добрыня сорвался, голос его прозвучал отчаянно.

Кира едва усмехнулась — уголок губ дрогнул, но в глазах не было ни тени радости, только усталость.

— Я не делаю вид. Думаю.

— О чём?

Добрыня нахмурился, голос понизился до полушёпота.

Кира отвернулась к окну, её взгляд скользнул по Волхову — вода была спокойной, равнодушной.

— Новгород — не крепость.

В комнате повисла короткая пауза. Кира заговорила снова, тихо, но в голосе звучала непреклонность.

— Это город. Шумный, открытый, богатый. Его держат не стены. Люди.

Добрыня нахмурился, лоб прорезала глубокая складка.

— Люди? Они боятся.

— Поэтому с ними надо работать.

Он вскинулся:

— Говорить правду? Что война? Мы следующие?

— Нет. Правду нельзя.

Слова Киры были короткими, жёсткими, будто острым осколком выбили последнюю надежду.

Наклонилась вперёд, взгляд её стал острым, тяжёлым, будто пробивал насквозь.

— Им нужно чувство, что есть кто-то. Кто видит дальше них.

— Ты?

Добрыня усмехнулся, уголки рта поползли вверх, лицо стало мягче, почти дружелюбным.

— Да.

Кира произнесла спокойно, голос её остался холодным, в нём не звучало ни гордости, ни сомнения — только усталость и решимость.

Он распахнул руками, будто не знал, что делать с этим ответом. На лице мелькнуло удивление, с оттенком уважения.

— Ты даёшь, Кира. Думал, после вестей… а ты план строишь.

— Мне нельзя иначе.

Она бросила взгляд на колыбельку, глаза на миг потеплели. Тень улыбки прошла по лицу.

— Мне нельзя иначе.

Добрыня тихо выругался, хрипло, будто эти слова были единственной защитой от страха.

— Купцы…

— Купцов не возьму.

Кира оборвала резко, подняла руку — жест вышел коротким, жёстким.

— Почему? Деньги нужны.

— Купцы продадут первыми. Идут туда, где безопаснее.

Голос её стал твёрдым, как высохший камень.

— Мне нужны те, кто пойдёт туда, где страшнее.

Добрыня кивнул, лицо у него потемнело, брови сошлись на переносице.

— Вдовы. Бедные.

Он произнёс почти шёпотом, будто страшился сказать это громко.

— Они тебе верят.

— Не верят.

Кира задержала дыхание, взгляд опустился, голос стал совсем тихим, как шелест травы.

— Во мне нуждаются. Это другое.

Где-то сверху раздался грохот — кто-то наверху уронил дрова, звук раскатился по дому, как молния. Кира вздрогнула, плечи напряглись, лицо стало тревожным.

— Ты на стук реагируешь.

Добрыня смотрел внимательно, голос был хриплым, усталым, но без укора.

— Да.

— Боишься?

Кира встретила его взгляд прямо, не моргнув, и в её глазах блеснул острый холод.

— Очень.

Добрыня тяжело сел напротив, руки положил на колени, пальцы сжал до побелевших костяшек. Лицо стало бледным, губы сжались в тонкую линию.

— Я рядом. Не уйду.

Голос его был тихим, чуть хриплым, но в словах была твёрдость.

— Знаю.

Повисло короткое, глухое молчание, в котором потрескивали только угли в очаге. Добрыня заговорил шёпотом, будто боялся собственных слов, голос дрожал.

— А Владимир? Как переживёшь, если он…

— Не говори.

Кира оборвала резко, голос её резанул воздух, как сталь по стеклу.

— Но ты думаешь.

— Да.

— И что?

Она смотрела в очаг, голос был усталым, едва слышным, будто каждый слог вытягивал из неё остаток сил.

— Если он умрёт — я одна. Братислав один. Придётся защищать нас двоих.

Короткий вдох, скулы напряглись, взгляд потемнел.

— Придётся резать кого надо. Первой.

Добрыня заморгал, будто от неожиданности, лицо его стало ещё бледнее.

— Прости, Кира… ты страшнее воеводы.

— Хорошо.

Голос её был мягким, но внутри звучала сталь, и ни капли жалости.

— Готова… если он нападёт…

— Да.

Добрыня шумно вдохнул, глаза наполнились решимостью.

— Готовимся?

— Да.

— Сегодня?

— Сейчас.

Он резко поднялся, движение его было резким, как у зверя, готового к драке.

— Кира… жалеешь, что так? Что здесь? В этом?

Кира повернулась, взгляд стал острым, но в нём сквозила усталость. Лицо напряглось, щеки побледнели.

— Жалею, что они начали убивать друг друга.

Она выдохнула тихо, в голосе не было ни гнева, ни надежды — только усталость.

— А что я здесь… не меняется.

Добрыня кивнул, развернулся к двери, его фигура стала шире, движения медленнее.