Чтение онлайн

Через минуту Владимир тяжело выдохнул, разжал объятия, осторожно поставил сына на пол, будто боялся собственных рук — как будто они могли сделать нечто лишнее, разрушить это хрупкое перемирие. Он шагнул назад, плечи снова напряглись, взгляд стал строгим, будто всё только что случившееся было ошибкой, которую нельзя повторять.

— Всё. Спать ему.

— Он только что…

— Спать, — сказал он твёрдо. — Завтра тяжёлый день.

— Для кого? — спросила Кира.

— Для всех, — сказал он. — У нас нет времени на радость. Мы на грани.

Он шагнул к двери, остановился.

— Я вернулся, — добавил он тихо, без пафоса. Словно констатировал факт. — И пока я здесь никто вас не тронет.

Кира открыла рот, чтобы что-то сказать — столько слов рвалось наружу, и ни одно не смогло пробиться сквозь ком в горле. Всё, что она хотела — спросить, упрекнуть, обнять, остановить — застыло, застряло где-то внутри, тяжёлое, безмолвное.

Владимир взглянул на неё — коротко, резко, с той воинской прямотой, как будто не было между ними ничего, кроме обязанностей и войны. Его кивок был сухим, почти командным, не оставлял пространства для чувств — только для долга.

Он шагнул к двери, жестом подозвал варягов, бросил им через плечо новые распоряжения, и его голос раздался глухо в полутёмном коридоре. Варяги ожили, задвигались, поднялись с лавок — и исчезли за ним, оставив горницу пустой и вдруг ещё более холодной.

Кира стояла посреди горницы, её пальцы крепко сжимали руку Братислава, который жался к ней, всматриваясь в пустоту. Свет лучины дрожал на стенах, тени плясали по бревнам, и впервые за долгие месяцы она почувствовала: он действительно вернулся.

Но с ним вместе в этот дом вошла война — тяжёлая, серая, неумолимая, растекающаяся по углам, как холод, который уже нельзя выгнать никаким огнём.

Очаг лениво тлел, словно устав от всего, что видел: редкие алые пятна в золе мигали, мерцали и тут же исчезали, унося тепло вглубь. Лампада давно догорела, тонкая лучина дымила, едкий запах пропитывал светлицу, и всё вокруг погружалось в вязкую, тревожную полутьму. Казалось, даже стены терема затаились, тени сгущались в углах, слушая, боясь пропустить хоть одно слово.

Кира сидела на лавке, спина согнута, ладонь вцепилась в край — так, что костяшки побелели. Она держала себя, будто могла соскользнуть, исчезнуть, если отпустит хоть на миг. Вторая рука привычно тянулась к груди, где всё ещё ощущалось тёплое, дрожащее послевкусие встречи. Из кроватки раздавалось Братиславово сопенье — короткое, перемежающееся хриплым всхлипом, как у сонного щенка, переворачивающегося с боку на бок. Каждый этот шум казался почти чудом: вот он дышит, значит, живы.

Владимир устроился рядом, но чуть в стороне, как будто за этой лавкой проходила граница. Он сидел, сутулясь, локти упёрты в колени, руки сцеплены в замок, пальцы побелели от напряжения. Его взгляд был опущен, сосредоточен на тлеющем очаге — так пристально, будто в этих углях он мог вычитать ответ на свой внутренний вопрос, увидеть там прошлое, которое уже давно выгорело и стало пеплом.

Кира с трудом выдавила из себя шёпот — голос прозвучал так тихо, что казалось, стоит сказать чуть громче, и стены не выдержат, дадут трещину.

— Ты… ты можешь сказать? — спросила она, слова цеплялись друг за друга, ломались на полпути. — Сейчас… пока он спит.

Всё вокруг застыло. Владимир молчал долго, так долго, что эта пауза стала почти вещью, материальной и невыносимой. Время растянулось между ними, как тонкая нить, готовая лопнуть от любого движения.

Потом он качнул головой — еле заметно, почти неуверенно, как человек, который не находит в себе ни сил, ни смысла, чтобы что-то объяснить.

— Ну… да, — он втянул воздух, как человек, которому больно дышать. — Ты уже всё слышала, я думаю.

— Я слышала только обрывки. На торгу. Потом от дружинников. Но… скажи ты.

Он поморщился. Будто от того, что она хочет услышать именно от него.

— Что тебе сказать? — спросил он тихо. — Что брат мой… — он запнулся, глухо выдохнул, — что его… нет?

— Да.

Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую грязь. На пальцах осталась чёрная дорожная пыль.

— Олег убит, — сказал он без выражения. Не скорбь, не ярость — пустота, в которой звенел металл. — Всё. Точка.

Кира закусила губу и кивнула.

— Но как…

— Как? — Он фыркнул, но без смеха. — Как всегда в нашей семье. Толпа. Мост. Паника. Люди наступили. Или… — он поднял глаза на неё, — или помогли наступить. У Ярополка руки чистые. Всегда чистые. Чёрная работа — для других.

Она почувствовала, что внутри становится холодно и глухо.

— То есть… это точно? Не слух?

— Точно, — ответил он. — Я видел людей, которые оттуда бежали. Я видел тела.

— Я видел его плащ. Этого достаточно.

Кира на секунду опустила веки, позволив себе этот крохотный уход в темноту — там, внутри, закрутились мысли, тяжёлые и глухие.

«Олег мёртв. Первый из братьев — мёртв».

Эта фраза ударила её изнутри, разорвала привычный ход вещей, будто кто-то вытащил бревно из стены, и дом затрещал по швам. Сердце сжалось, ладонь сама сжала край лавки крепче, будто только так можно было остаться в этой реальности.

Она медленно открыла глаза — и тут же встретилась с его взглядом. Владимир уже не смотрел в огонь; он поднял голову, уставился на неё в упор, тяжело, не мигая. В этих глазах не было жалости, только упрямое, неотвратимое знание того, что случилось. Смотрел, как человек, которому нечего скрывать, но и некого жалеть, — в его взгляде была усталость долгой зимы и горечь, которая не проходит ни от слов, ни от времени.

— Теперь я следующий.

— Не говори так.

— А как говорить? — он чуть поднял голос, но тут же опустил его, бросив взгляд на кроватку. — Как? Это правда. Я следующий. Он убрал одного, уберёт и второго. Легче простого. Потому что я… — он потрогал грудь в районе сердца, — я сейчас пустой. У меня нет войска. Нет тыла. Нет ничего.

— Есть Новгород.

— Новгород любит того, кто даёт золото и защиту, — отрезал он. — А у меня… от золота только пыль осталась, защитников — десять, и те полуживые.

Кира подалась ближе.

— Владимир… ты же вернулся. Значит, будет шанс заново…

— Вернулся? — он горько усмехнулся. — Я вернулся потому, что сюда не успели поставить засаду. Только поэтому. Не потому, что умный. Не потому, что сильный. А потому что повезло.

Кира медленно, почти незаметно для самой себя, протянула руку вперёд. Пальцы дрожали, ладонь раскрывалась неуверенно, будто между ними был не воздух, а вязкая, холодная вода. Она коснулась его плеча — осторожно, только кончиками пальцев, будто боялась обжечься или сломать что-то хрупкое.