Чтение онлайн

Снаружи их уже ждали. Шум поднялся мгновенно: сначала низкие, затаённые голоса — кто-то звал, кто-то перешёптывался, — а потом гулко, грубо, раздалось радостное «О-о-о!», будто волна катится по берегу, набирая силу. Металл звякнул — один из варягов полоснул мечом по щиту, эхом ударило по ночи. За ним другой, третий, и вдруг вся толпа подхватила этот вой, хриплый, праздничный, полный напряжения и облегчения.

Кира вышла следом за повитухой, осталась в пологе — оттуда хорошо было видно, не быть самой на виду. Перед шатром полыхал костёр — крупный, горячий, со свистом рвущегося в небо дыма. Вокруг костра теснились варяги: широкие плечи, звериные шкуры, обнажённые руки, всё лицо в пыли и усталости. Владимир стоял впереди, ближе остальных. Щёки обветрены, взгляд тяжёлый, в уголках рта застряла невидимая боль — но в глазах вдруг блеснул тот самый живой свет, которого Кира не видела в нём после Полоцка, ни после долгих, холодных разговоров в тесном тереме.

Повитуха остановилась перед Владимиром, вытянула руки вперёд и подала ему свёрток — маленький, тяжёлый, всё ещё влажный, с глухо поскуливающим внутри комочком жизни.

— Князь, — громко сказала она. — Сын. Крупный. Здоровый. Голос громкий.

Владимир взял ребёнка осторожнее, чем брал меч. Развернул край тряпки, посмотрел. Что-то мелькнуло в глазах — мягкое, светлое, почти мальчишеское.

— Сын… — пересказал он, для себя. — Мой.

Потом поднял свёрток вверх.

— Сын мой! — крикнул он. — Вышеслав! Слышите?!

Лагерь взорвался ревом. Мечи ударили о щиты, кто-то присвистнул, кто-то заорал по-варяжски, слова тонули в шуме. Кто-то крикнул:

— Князь плодится! Добрый знак!

— Да будут сыновья бодры! — выкрикнул другой.

Кира не двинулась с места, спряталась в глубокой тени шатра. Пальцы снова судорожно вцепились в полог — в тугую, грубую ткань, пропитанную запахом дыма и крови. Костяшки побелели, но она не отпускала, будто только это удерживало её на ногах.

«Вот он, — усталый, пронзительно чужой голос в голове. — Всё ради него. Ради этого комка плоти, ради его крика, ради Полоцка, ради крови Рогнеды, ради того, чтобы Олюва сейчас почти погибла… Всё — ради него».

Владимир медленно принял свёрток из рук повитухи, будто боялся сдавить, сломать. Он осторожно опустил ребёнка на сгиб локтя, прижал к груди, склонился ближе, что-то прошептал — ни один звук не донёсся до Киры, только губы еле шевельнулись. На секунду его лицо стало мягче, дрогнуло, в глазах мелькнуло что-то — тёплое, почти простое. И тут же всё это исчезло: брови сдвинулись, рот сжался в полоску, взгляд снова стал тяжёлым, каменным.

— Несите к матери, — сказал он. — Пусть… узнает, что всё прошло.

Повитуха мягко кивнула Владимиру, осторожно приняла Вышеслава обратно на руки. Малыш поскуливал, тянулся к теплу — она прижала его плотнее, завернула в тряпку так, чтобы не было видно ни капли крови, только слабо розовое лицо да сжатые кулачки. Медленно, не спеша, она пошла к шатру, держа ребёнка уверенно, как самое ценное, что есть на свете.

Когда она приблизилась к самому входу, заметила Киру в пологе, остановилась на секунду, взглянула прямо в глаза, будто взвешивала что-то невысказанное.

— Крепкий, — проговорила повитуха негромко, с усталой гордостью, как будто оправдывалась перед собой или перед ней. — Видала бы ты, как он шёл. Как камень.

Кира медленно кивнула, едва выдавила.

— Вижу.

Повитуха оглянулась на мгновение, прищурилась.

— Твой… тоже не хуже, — добавила она, как будто ей нужно было восстановить равновесие, чтобы не возникло ни зависти, ни упрёка. — Не думай дурного.

Кира кивнула снова, но слова почти не задели её, пролетели мимо, как ветер сквозь дырявую крышу.

«Теперь их двое, — крутилось в голове. — Два сына. Его. Если кому-то придётся уступить…».

Она оборвала мысль резко, будто перерезала пуповину — больше нельзя думать, нельзя примерять будущее, где кто-то должен уйти.

В шатре всё осталось по-прежнему: тяжёлый, липкий жар, наполовину выдохшийся воздух, запах крови, дыма и страха. Олюва лежала, усталая, но живая, уставившись в потолок. Когда взгляд её скользнул к входу и увидел ребёнка в руках повитухи, губы вдруг расползлись в улыбке — жадной, хищной, почти звериной, но в то же время счастливой.

— Дай сюда, — хрипло потребовала Олюва, подняв голову с подушки. — Мой. Мой сын.

Повитуха аккуратно опустила свёрток на её грудь, едва заметно улыбнувшись уголками губ.

— Смотри, крикливый, — пробормотала она, — говорят, на отца твоего похож.

Олюва сразу прижала мальчика к себе, почти спрятала его от всех, зажала ладонями, будто опасаясь, что кто-то может забрать. Щёки её залились красным, губы тронула судорожная, полубезумная улыбка.

— Вышеслав, — с нажимом выговорила она, уткнувшись носом в тёплую макушку сына. — Ты слышишь? Твоё имя — Вышеслав. Не какое-то там… — она метнула короткий, острый взгляд на Киру, — простое.

Кира не шелохнулась, глаза были усталыми и равнодушными.

— Главное, чтобы живой был, — произнесла она тихо, спокойно, глядя куда-то в сторону. — Имя приложится.

— У него уже всё есть, — резко оборвала Олюва, глаза её потемнели. — Отец — князь. Кровь — сильная. Имя — от деда. Чего ему ещё надо?

— Чтобы его не убили, — сухо ответила Кира, глядя в потолок.

Олюва на мгновение прищурилась, приподнялась на локте.

— Кто тронет? Ты? Или твой… — она кивнула в сторону выхода, где-то там, в другом шатре, должен был спать Братислав. — Твой сынок?

— Я никого не трону, — отозвалась Кира с прежней холодной спокойностью. — Я только буду помнить, что теперь у князя два сына. И что в этом мире обычно выживает не самый добрый.

Олюва усмехнулась, усмешка была кривой, но в ней уже не было злобы — только усталость и какая-то тревожная ирония.

— Я рада, что ты это понимаешь. Значит, будешь держаться тише.

— Посмотрим, — ответила Кира, взгляд упрямо не менялся.

Повитуха тяжело выдохнула, досадливо махнула рукой:

— Хватит. Она только родила. Ей сейчас не пререкаться, а дышать.

— Я уйду, — спокойно сказала Кира, глядя на пол. — Моя работа здесь закончилась.

Олюва задержала на ней взгляд, и в её глазах на миг мелькнуло что-то новое — слабый проблеск не то благодарности, не то неожиданного уважения. Может быть, просто удивление: Кира не просила ничего, не ждала награды.

— Эй, — позвала Олюва, когда Кира уже почти добралась до выхода, и голос её прозвучал неуверенно, будто запоздало. — Ты… зачем пришла-то? Могла не приходить. Никто бы слова не сказал.