Чтение онлайн

— Ты… Ты бы правда так сделала?

Кира спокойно выдержала его взгляд. В комнате стало ещё тише, как перед грозой.

— Да, — ответила Кира ровно, не отводя взгляда. — Если бы могла. Раз мы «равны». Почему бы и нет?

Владимир шумно выдохнул сквозь зубы, уголки рта побелели.

— Ты сейчас говоришь так… будто специально хочешь, чтобы я взорвался. Ты понимаешь, что это… как измена звучит?

— А что? — спокойно спросила она, едва слышно. — Ты изменяешь — это законно. Я бы изменила — и что? Убили бы? Или просто перестали замечать?

Он шагнул ближе, почти навис, тень упала ей на лицо, дыхание стало горячим, с запахом мёда и усталости.

— Я изменяю не потому, что хочу. А потому, что мне нужно было получить союз. Детей. Поддержку варягов. Чтоб держать землю.

— А мне что нужно? — спросила Кира, чуть склонив голову.

— Не знаю, — вырвалось у него глухо, резко. — Скажи сама. Что тебе нужно?

Она посмотрела на него, едва заметно улыбнулась — улыбкой усталой, без радости.

— Свободы. Или хотя бы честности.

Он нахмурился, морщины прорезали лоб, брови сошлись.

— Кира… ты такая сегодня… — он замолчал, подыскивая слово, — колючая.

— Я просто говорю вслух то, что раньше шёпотом думала, — тихо бросила она.

Он резко отвернулся, налил себе мёда, отпил большой глоток, поставил рог с силой — капли мёда разбежались по столу.

— Я не хочу ссориться, — устало сказал Владимир. — У меня сегодня сын родился. Ты могла бы хотя бы не… вот это всё.

— Думать я перестать не могу, — спокойно возразила Кира. — Я смотрю на Олюву, слышу, как она кричала от боли, вижу, как ей поднесли ребёнка… и понимаю, что она теперь мать княжеского наследника тоже. А я… только мать первого. До времени.

Он резко повернул голову, в глазах полыхнуло что-то острое.

— Ты что, думаешь, я твоего трону? Или отдам? Или… перестану считать сыном?

— Я думаю, что теперь у тебя выбор, — произнесла Кира с тихой уверенностью. — А выбор делает мужчин жестокими. Всегда.

Владимир подошёл вплотную, ухватил её за плечо, пальцы легли крепко, почти больно.

— Послушай. Братислав — мой сын. Первый. Я его никому…

— Но ты уже наплодил второго, — перебила его Кира жёстко. — И третьего тоже наплодишь, если понадобится. И четвёртого.

Владимир закрыл глаза, будто собирался с силами, сдерживал что-то внутри.

— Ты хочешь, чтобы я перестал? Чтобы никого больше не брал? Только тебя?

— Хочу, чтобы ты признал: мы никогда не были равны, — спокойно сказала она. — И что твоя свобода — это моя боль.

Он задумался, сжал челюсти, взгляд стал тёмным, напряжённым. Вся тяжесть этих слов легла на него на мгновение, он по-настоящему задумался. Но ненадолго — быстро вернул себе прежнюю уверенность.

— Кира… ты… — он опустил руку, сдвинулся чуть в сторону, — ты знаешь, что я не могу жить иначе. Я князь.

— Я знаю, — ответила она устало. — Вот поэтому и сказала: будь у меня возможность… я бы тоже родила от кого-то другого. Хоть раз в жизни сама бы выбрала.

Владимир горько усмехнулся, плечи у него опустились, как будто из него вынули весь воздух.

— Вот тут ты меня добила, — сказал он, не отводя взгляда. — Это даже не о ревности. Это ты мне показываешь, что можешь жить без меня. И хочешь.

— Я уже живу без тебя, — тихо ответила Кира. — Просто в одном лагере.

Он долго смотрел на неё, в этом взгляде было всё: обида, злость, усталость, непонимание и что-то новое, тяжёлое, с чем он не знал, что делать. Он будто оценивал её заново, не как женщину или жену, а как противника, равного по силе.

Потом сказал, не сразу, слова шли медленно:

— Ты всё равно не смогла бы. Родить ещё, я имею в виду. Ты… — он запнулся, взгляд стал мягче, — ты же… после родов… врачи говорили…

— Знаю, — ответила Кира. — Знаю, что не смогу. Поэтому и говорю: если бы могла — сделала бы.

— Чтобы уколоть меня?

— Чтобы вернуть себе хоть что-то, — сказала она. — Хоть иллюзию равенства.

Он хмыкнул, коротко, без радости.

— Равенства не будет. Ни у кого.

— Тогда не говори это слово, — ответила она.

Он кивнул. Медленно, с усталой тяжестью в каждом движении.

— Ладно. Понял, — тихо сказал Владимир, и голос у него стал ровным, как после долгой драки.

Повисло молчание. Тяжёлое, вязкое, ни один из них не пытался его нарушить. В палатке было слышно, как кто-то на улице грохочет по щиту, как ветер подхватывает обрывки песен.

Потом он всё-таки произнёс:

— Спасибо… за то, что помогла Олюве. Мне сказали.

— Я помогла ребёнку, — спокойно ответила Кира. — Не ей.

Он кивнул, будто принял, не стал спорить.

— Но всё равно… спасибо.

Она коротко кивнула, не глядя в глаза, не улыбаясь.

— Пойду к сыну, — сказала она, чуть тише.

— Иди, — отозвался Владимир, чуть отступив.

Она повернулась, чтобы уйти, но он вдруг задержал её голосом:

— Кира… если бы… если бы у тебя был другой муж — ты бы правда захотела от него ребёнка?

Кира не обернулась, стояла у выхода, в полутьме.

— Если бы он не резал города и не приносил в шатёр чужих плачущих женщин — да. Возможно.

Она откинула полог и вышла в ночь, не глядя назад.

Владимир остался стоять у стола, с рогом в руке, в одиночестве. Впервые за всю эту ночь он не ощущал себя победителем, не чувствовал силы. Только тянущее, тревожное чувство, будто слова Киры попали в самое уязвимое, то место, о котором он сам боялся думать.

Светлица дрожала от тёплого, перегретого воздуха и густого, навязчивого запаха сушёных трав. Всё казалось слишком плотным, будто стены стали ближе, а пол под ногами набрался вязкости. Кира сидела на низкой скамейке у маленького, мутного окна, ладонь вытянута на подоконник, где холод от бревен медленно вползал в кожу, остужая застывшие пальцы. За окном Волхов потемнел и подтаял, вода блёклая, мутная, с зелёной пленкой у края, а глина на берегу расползлась рыхлой полосой. Кира смотрела туда, не моргая, ресницы стали тяжёлыми, будто каждая секунда резала глаза. Внутри всё цепенело от тишины, слишком давящей, непривычной.

Слева за плечом мерно, без устали постукивало веретено — сидела рыжеватая, почти девчонка, тихая, глаза в пол, худые пальцы едва касаются нити. Остальные девушки тоже молчали, затянутые в платки, приглушённый запах свежей шерсти, горячей пряжи и простого мыла стелился вокруг, напоминая, что это обычный, рабочий день.

Кира не слышала их, будто сидела в другой, отдельной комнате.

В голове стучала мысль: «Почему так тихо?.. Почему сегодня всё вымерло?» — откуда эта пустота, будто сама светлица разучилась жить.