Чтение онлайн

Она выдохнула медленно, слова шли тяжело, как будто застревали в груди.

— Я не говорила, что он плохой.

— А какой? — не отставал Братислав, глядя исподлобья, будто искал в ней что-то очень важное.

— Он… — Кира посмотрела в темноту за окном, туда, где холодные пятна света плавали по стеклу. — Он делает то, что считает нужным.

— А надо так? — спросил он, настойчиво, не отпуская рукав.

Кира едва заметно покачала головой, смотря в глубину ночи, где за тонким стеклом шёл кто-то свой, чужой, никто.

— Я не знаю, — сказала Кира наконец, чувствуя, как слова эти глухо падают между ними, как мокрый снег.

Сын молча ткнулся носом ей в грудь, всхрюкнул по-детски, устало, не столько от желания спать, сколько от того, что устал быть бодрым. Он не пытался закрыть глаза, будто что-то держало его на этом самом краю сна и бодрствования.

— Ма, не плачь, — прошептал он, нащупывая щекой её ладонь.

— Я не плачу, — ответила Кира быстро, даже слишком, но голос её едва заметно дрогнул, как тонкая ледяная корка под ногой.

— Плачешь, — не поверил он, упрямо, по-своему точно. Он чувствовал дрожь в её руках, чувствовал, как она стискивает его сильнее, словно боялась отпустить.

Кира с усилием сглотнула, заставила себя говорить ровнее, ровно так, чтобы голос не выдавал ничего лишнего.

— Я просто… я думаю.

— О чём? — спросил он, не отпуская её, словно цепляясь за каждый её вдох.

— О папе. О… о том, что он сделал, — выдохнула она, глядя куда-то в пространство за спиной сына, туда, где ничего уже нельзя было исправить.

Мальчик заёрзал у неё на коленях, прижался крепче и вдруг сказал совсем тихо, почти не слышно, как будто боялся, что слова эти не должны быть сказаны:

— Он меня любит?

Кира прижала его так, что заныли плечи, затаила дыхание, вдыхая запах его волос, его сна, его детства.

— Да. Очень, — сказала она, и голос её стал твёрже, даже если внутри было пусто.

— А тебя? — спросил он вдруг, и в этой простой фразе прозвучало что-то слишком взрослое.

Кира задержала дыхание, секунду смотрела в никуда, прежде чем выдавить ответ:

— Наверно.

— А ты его? — спросил он ещё тише, поднимая взгляд прямо в её глаза. В этих глазах было всё: и страх, и ожидание, и слепая вера, и что-то ещё, не названное, чужое.

Кира отвернулась, глядя куда-то в темноту за окном, где мерцал тусклый свет, расплывающийся пятном на стекле.

— Это… это сложно, — пробормотала Кира, растягивая слово, словно оно было тяжёлым, неуклюжим.

Он покачал головой, не понимая, нахмурился, сжал губы.

— Ма, сложно — это когда каша горячая, — сказал он упрямо, будто расставлял границы понятного мира.

Она коротко выдохнула, почти смеялась, но смех этот был глухой, без искры, словно из груди вырывался только воздух.

— Да. Наверное, да, — ответила она, невидяще глядя в сторону.

Лучина в углу с тихим треском погасла. Светлица погрузилась в полутьму, стены растворились, только снежный отсвет с реки давал еле заметное, холодное сияние, рисовал на полу бледные полосы.

Братислав подвигался у неё на коленях, устраивался удобнее, вздохнул. Потом вдруг спросил, сбиваясь на слогах:

— А дядя… дядя Яро… Яро…

— Ярополк, — подсказала Кира тихо, едва слышно.

— Он тоже папа?

Она закрыла глаза, медленно качнула головой.

— Нет.

— А он где?

Кира прошептала, с трудом подбирая слова:

— Его больше нет.

— Почему?

Она вдохнула тяжело, плечи поднялись и тут же опустились, как будто и её жизнь была выдохнута вместе с этим воздухом.

— Потому что… потому что его обманули.

— А кто?

Она открыла глаза, смотрела в самую тёмную часть комнаты, туда, где казалось, прячется всё недосказанное.

— Те, кому он верил.

— Папа? — спросил он с опаской, будто не верил в возможность такого ответа.

Кира резко покачала головой, почти испугавшись.

— Нет. Не говори так. Не сейчас.

— А когда? — настойчиво уточнил он, не отпуская её взгляд.

— Когда подрастёшь.

Он фыркнул, нахмурился, маленькое лицо сморщилось в досаде, губы поджались, глаза стали угрюмыми, будто он уже чувствовал: никто ему не ответит так, чтобы стало легче.

— Ма, ты всё время говоришь потом, — упрямо произнёс Братислав, подбородок его дрожал, голос становился тоньше.

— Потому что ты маленький, — ответила Кира, чуть сжав его плечо, не повышая голоса.

— Я не маленький, — заявил он твёрдо, вскинув брови, словно это был спор за что-то очень важное.

— Маленький, — повторила она, тихо, будто пыталась убедить не столько его, сколько себя.

— Нет! — выкрикнул он, ударив ладонью по её груди, без злости, просто с отчаянием, словно хотел прогнать всю тяжесть, что вдруг навалилась между ними.

— Я хочу знать, — выдохнул он, отвернувшись, но тут же снова прижался к ней щекой.

Кира медленно провела ладонью по его лицу, по мягкой детской щеке, стараясь запомнить тепло.

— Я знаю. Но если я скажу… ты не поймёшь. И тебе будет хуже, — произнесла она глухо, словно проглатывая эти слова вместе с собственной болью.

— А тебе? — спросил он не сразу, задумчиво, глядя на неё снизу вверх.

Она застыла, на секунду перестала дышать.

— Мне… плохо, — выдохнула она наконец, сдавленно.

Он немного помолчал, взгляд его был серьёзен, чужой для такого возраста.

— А папа сделал плохо?

Кира обняла его крепко, прижимая к себе, как будто только так можно было не дать развалиться всему этому миру.

— Он сделал то, что сделал, — сказала она, в голосе прозвучала усталость, в которой не было ни оправдания, ни обвинения.

— А так можно? — тихо спросил он, глядя куда-то в угол, будто оттуда мог прийти настоящий ответ.

Кира наклонилась, коснулась губами его макушки, волосы пахли сном и домом.

— Нет. Так нельзя, — прошептала она, слова тонули в темноте.