Чтение онлайн

Он провёл ладонью по лицу, привычным, почти автоматическим жестом — смахнуть пот, закрыть глаза, стереть то, что увидел. Но ладонь вдруг скользнула по щеке — по лицу размазалась свежая кровь, тёплая, липкая, пахнущая чужой болью. От этого прикосновения он вздрогнул: на коже осталась красная полоса, чужая, незнакомая.

И вдруг ноги его словно подкосились. Он не шагнул, не сел — именно опустился тяжело, обмякнув, как будто в один миг ушли все силы. Лавка скрипнула под тяжестью тела, дерево пожаловалось низким звуком. Он схватился за край доски, уронил голову на грудь, плечи повисли, дыхание снова сбилось.

Он остался один в комнате, где запах крови смешивался с мёдом, сыростью, стыдом. Где стены впитали всё — и шум пира, и глухую боль, и тот страх, который больше не отпустит никого.

— Я… не хотел… — выдохнул он в темноту. — Кира… ну не хотел же…

Он наклонился вперёд, сжал голову руками, покачался.

— Что я делаю… что… — он шептал, будто жаловался кому-то, кого рядом уже давно не было. — Она ж… она ж моя… зачем я… опять…

Он поднял голову, медленно, будто поднимая груз, и оглянулся через плечо, в сторону тёмного проёма, куда только что ушла Кира. Его глаза скользнули по лавке, по пустому полу, по тени у стены — будто он ждал, что она сейчас вернётся, войдёт, скажет что-то… Но светлица была пуста, в воздухе только дрожал её запах, примешанный к крови и мёду.

Владимир сидел сгорбившись, плечи ходили неровно, губы дрожали. Он прошептал почти беззвучно, одними губами, так, чтобы слова исчезли в тишине:

— Я же не злой… я просто… я… не умею… иначе…

Голос у него был тихий, с хрипотцой, почти детский в этот миг — как у человека, который впервые признаётся себе в том, что не хотел услышать. Он снова всхлипнул, плечи дёрнулись, дыхание сбилось. Ладони закрыли лицо, пальцы скользнули по щекам, размазывая остатки крови, мёда, злости и слёз. Всё смешалось в одну липкую, неотмываемую полосу.

За поворотом, в тёмном, сыром коридоре, Кира остановилась, прижалась спиной к холодной стене. Тело её дрожало от боли и усталости, но она стояла неподвижно, будто сама становилась частью камня. Кровь текла по губам, по подбородку, пальцы были липкие, ледяные.

Внутри у неё звучала мысль — не как крик, а как усталое, обескровленное знание: «Юноша или монстр… какая теперь разница…».

Она вытерла кровь тыльной стороной ладони — размазала по щеке, по подбородку, втиранием, как будто хотела стереть всё, что случилось, заглушить жжение. Сердце билось медленно, но упрямо, в каждом ударе был вызов — не злость, не страх, а твёрдое решение не останавливаться.

Она пошла дальше — не быстро, но твёрдо, каждым шагом прорезая этот тёмный, длинный коридор. Каждый шаг отдавался болью — по лицу, по ребрам, по коленям. Каждый вдох жёг рот железным вкусом.

Но она уже не останавливалась, не оглядывалась. Она знала: возврата больше нет. Всё, что было до этой ночи, закончилось. Вперёд — только дальше, только через эту боль, только сквозь тьму.

Кира сидела прямо на полу, прижавшись плечом к шероховатой стене светлицы. Голова была опущена, лоб почти касался коленей, волосы падали вперёд, прилипали к щекам. Из носа уже почти не текло, кровь на тряпке запеклась, потемнела, ткань стала тяжёлой, влажной и пахла сразу всем: кровью, потом, страхом. Пальцы её онемели от холода и усталости — они были не свои, деревянные, неуклюжие. Губы потрескались, и во рту всё ещё стоял горький, вязкий, металлический привкус, который не перебивался ни мёдом, ни водой.

В комнате царил полумрак: одна лучина догорала в железном держателе, давая едва живое, мерцающее освещение. Тени от стола, от лавки, от её согнутого тела ложились на пол и стены резкими, тревожными пятнами. Свет трепетал, как дыхание больного.

Тишину разрезал звук шагов — тяжёлых, медленных, с каждым разом всё более шаркающих. Эти шаги были узнаваемыми: слишком неуверенные для князя, слишком тяжёлые для пира, слишком усталые для человека, который хочет что-то объяснить. В них было что-то такое, будто человек учился идти заново — не помнил, куда надо ступать, не знал, что ждет за следующим порогом.

Шаги замерли у самой двери.

Наступила короткая пауза, будто за порогом кто-то задержал дыхание, собрался с силами. Потом послышался тихий стук: костяшки мягко постучали по дереву, без резкости, без угрозы. Несколько коротких ударов — осторожных, даже стеснительных, как у человека, которому и не надо, чтобы ему открыли, а надо, чтобы услышали: «я здесь».

В этот миг Кира не подняла головы, не отозвалась. Она только сильнее сжала тряпку в руке, почувствовала, как по ладони скользит уже остывшая кровь, и замерла — между желанием спрятаться в тени и не дать себя увидеть, и тупым, неизбежным ожиданием: кто пришёл, чего он хочет, что скажет теперь, когда сказать уже нечего.

— Кира… эй… Кира… открой…

Она даже не попыталась посмотреть в сторону двери — только глубже вжалась спиной в стену, прижала тёплую тряпку к лицу так сильно, что пальцы снова онемели. От боли и усталости всё вокруг становилось вязким, нерезким: свет плавал, воздух качался, звуки мерцали, как тени от догорающей лучины.

— Я знаю, что ты там, — донёсся до неё голос Владимира, охрипший, глухой, будто он кричал слишком много, или пил слишком долго, или просто разучился говорить спокойно. В этом голосе было всё: напряжение, раздражение, жалоба, ожидание — всё, что не сказать иначе, кроме как между двумя пустыми стенами.

Снова стук — уже жёстче, настойчивее, но не грозно. В нём сквозила не угроза, а усталость: как у человека, который пытается пробиться сквозь стену молчания.

— Кира… ну… ну, открой… пожалуйста…

После этой фразы повисла пауза. Владимир выдохнул шумно, с хрипотцой, как будто хотел вместе с этим выдохом выбросить из себя остатки злости, обиды, стыда. Выдох затянулся, но облегчения не принёс. В воздухе стало ещё тяжелее, даже тряпка у лица вдруг показалась чересчур тёплой, липкой.

— Я… — начал он и тут же запнулся. Рука, судя по звуку, скользнула по двери, будто он искал, за что ухватиться, чтобы не уйти, чтобы не уронить себя самого. — Я не хотел так. Ты же знаешь. Ты… ты меня доводишь. Ты… ты всё делаешь молча, будто я… будто я никто.

Слова катились, путались, становились обрывками, в каждом слышался упрёк — и себе, и ей, и этой ночи, и всему дому.

Кира закрыла глаза.

В темноте под веками проступили красные пятна, и всё внутри сжалось — не от боли, а от какого-то глухого, усталого, почти физического нежелания вступать в этот разговор. Она слушала, как Владимир ждёт за дверью, не дышала, не двигалась — будто если ничего не сделать, всё само затихнет, рассосётся в тени и усталости, уйдёт из этого дома, не оставив ни следа, ни боли.

— Кира, ну… я же… я же пришёл… — он постучал снова, сбившись. — Я же извиниться пришёл. Ну… как могу.

Он умолк, потом тихо ударил лбом о дверь.

— Ты меня слышишь вообще? Скажи хоть что-то. Любое слово. Хоть ругни меня… чего угодно.

Светлица погрузилась в неподвижную, вязкую тишину. Лучина догорала, и тени тянулись по полу, замирали на стенах, в углах. Воздух тяжело давил на виски, пах пеплом и уставшей ночью. Где-то у двери, в глубине коридора, раздался глухой, сдержанный звук — не шаг, не вздох, а что-то среднее, как будто кто-то слишком долго стоял на месте, не решаясь ни уйти, ни войти.