Чтение онлайн

— Заткнись и держи его, — сказала Кира. — Сейчас вытащу щепку.

Кира нащупала на дощатом столе щипцы — длинные, грубые, с пятнами ржавчины и нагаром у основания. Рукоятки были ещё влажными от кипятка, но к рабочим концам подступало настоящее пекло: металл только что вытащили из огня, он дышал жаром, отдавал в ладонь болезненным покалыванием.

Пар шёл от щипцов тонкой струйкой, будто отрастанием змеиной кожи. Воздух вокруг будто стал ещё горячее, с примесью железного духа, резко бил в ноздри. Кира поднесла инструмент к глазам, мельком убедилась, что нет ни грязи, ни заусенцев, — только ровное красноватое свечение, чуть дрожащая пленка горячего металла.

Кожа на её пальцах тут же покраснела, как только она сомкнула щипцы — больно, но это было привычно, как часть ритуала. Кира не дрогнула, не задержала дыхание, только перевела взгляд на разверстую рану и на мгновение задержалась: ткань была набухшей, мясо — живым, кровавая жижа тянулась между её пальцами и тряпкой.

Всё внимание — на одну точку: сейчас уже не было ни шума вокруг, ни чужих рук, ни пронзительного стона за спиной. Только её дыхание, блеск щипцов, запах горячего железа и дрожащая в воздухе пауза между двумя ударами сердца.

— Ты чё… — парень захрипел, увидев блеск металла. — Не-не… не трогай…

— Я должна, — сказала Кира. — Иначе нога у тебя сгниёт. Хочешь без ноги жить?

— Я… я хочу жить…

— Тогда держись.

Она без промедления ввела щипцы глубоко в рану — металл скользнул между тканями с лёгким влажным чавканьем, сдавил что-то внутри, и в тот же миг парень закричал так, что голос его пронёсся сквозь весь шатёр, прокатился по низким балкам, ударил в самые углы, слился с гулом боли, отчаяния, страха.

Тело его выгнулось дугой, пальцы на мгновение вцепились в край настила, потом сорвались, стали шарить по воздуху, будто он искал, за что уцепиться, чтобы не утонуть в собственной боли. Дружинники, стоявшие по бокам, в тот же миг напряглись, переглянулись — один прижал его за плечо, другой крепко сжал лодыжку, утихомиривая судорожные движения.

Кожа у парня побелела, в уголках губ появилась пена, лоб покрылся липким потом, но он всё ещё был здесь, цеплялся из последних сил — за дыхание, за жизнь, за шершавую руку, что держала его на грани. Сквозь рёв, шум, топот и стоны Кира не позволила себе ни замедлиться, ни отвести взгляд. Она чувствовала под руками пульсирующее жаркое мясо, слышала всё то, что происходило внутри раны, и только крепче сжимала щипцы, вытаскивая чужую смерть наружу, не давая боли затопить того, кто ещё держался в этом аду на голой воле.

— Почти… почти… тихо! — сказала она, морщась. — Нашла.

Щипцы вышли наружу с хрустом, тянули за собой тяжёлую, скользкую прядь ткани, смешанную с кровью. В зубцах дрожала длинная, тёмная щепка — обломок копьёвого древка, тонкий, рваный, с обугленным кончиком. Дерево было пропитано кровью, слизью, кусочками засохшего сукна, и этот обломок казался почти живым, как инородное тело, выгнанное из живого мяса.

Кира даже не взглянула на добытое: она знала, что теперь будет чуть легче, но ненадолго. Не теряя ни секунды, метнула щепку в стоящий рядом таз с грязной водой и тряпками. Щипцы звякнули о железо, обломок коротко булькнул и ушёл ко дну, оставляя за собой мутную полосу крови и древесной пыли.

Внутри у парня тяжело всхлипывало дыхание — резкое, с хрипом, но уже чуть спокойнее, чуть ровнее, чем минуту назад. Кожа всё ещё была мраморно-бледной, губы дрожали, но в глазах появился осмысленный блеск: сквозь боль и страх проскользнула надежда, что самое страшное осталось позади.

Кира быстро вытерла руки о фартук, уже не думая о боли в собственных пальцах, вновь наклонилась к ране, чтобы оценить, не осталось ли внутри ещё чего-то лишнего. Рядом кто-то поднёс к её локтю чистый бинт, другой отодвинул использованную тряпку — слаженные, молчаливые движения, в которых не было ни суеты, ни паники, только тяжёлая, честная работа на выживание.

— Всё. Теперь зашивать.

— Да подожди ты! — парень пытался повернуть голову. — Дай мне хоть…

— Ничего не дам, — сказала Кира. — Держите его крепче.

Кира не дала себе ни паузы, ни жалости — её рука уже тянулась к длинной костяной игле, намотанной прочной нитью. Металлический отблеск скользнул по её ладони, игла чуть дрогнула в пальцах. Она провела её над пламенем лучины, чтобы прожечь остатки крови, и сразу поднесла к разорванной ране.

Парень, увидев это движение, вцепился пальцами в настил, пытался оттолкнуться, откатиться подальше, даже задёргался всем телом, как зверёк в ловушке. Глаза его расширились, дыхание сбилось, лицо стало серым — даже крик вырвался не сразу, а коротким, сдавленным шипением. Но ни сил, ни воли сопротивляться уже не осталось.

Дружинники, стоявшие рядом, среагировали мгновенно: один придавил его за плечи, другой надавил ладонью на бёдра, вжимая молодое, полурасслабленное тело в жёсткий настил. Кожа парня натянулась, мышцы заиграли под ладонями — но он уже не вырывался по-настоящему, только дышал слишком громко и быстро, как загнанный конь.

В шатре снова раздался тяжелый, затяжной стон, но теперь это был стон выживающего, а не умирающего.

— Нет! Нет! Пожалуйста! Я… я не выдержу…

— Выдержишь, — сказала Кира. — Все выдерживают. Даже те, кто думал, что умрёт от пореза мизинца.

— Княгиня, — сказал один из дружинников. — Может, хоть мёда ему?

— Мёда? — Кира подняла на него взгляд. — Сначала я, потом мёд. Не наоборот.

Кира вогнала иглу в первый край раны, протянула крепкую нить сквозь плоть, и звук этого — хруст, тихий, влажный, как будто ткань не хотела поддаваться — был особенно острым в тишине шатра. Каждый стежок отзывался новым, рваным всхлипом, парень уже не кричал по-человечески, а просто выл: глухо, на выдохе, срываясь на хрипы, будто из него вырывали не только боль, но и остатки сил.

Второй дружинник пытался подбадривать, но голос его тоже был сдавленным, чужим, с хрипотцой. Он неуверенно повторял — тихо-тихо, держись, скоро, она быстро всё сделает, потерпи, ты везучий, живой, это уже почти конец, ещё немного, парень. Но даже эти слова сквозь зубы звучали так, будто он говорил их себе самому — чтобы не оглохнуть от чужой боли.

Кира не слышала их и не отвлекалась ни на стоны, ни на уговаривания, ни на тяжелые вздохи вокруг. Она действовала как на автомате: игла входила, выходила, нить стягивала края раны, образовывая ровный, плотный шов. Мясо под пальцами дрожало, кожа вздрагивала, из свежих стежков сочилась кровь — но с каждым новым проколом дыра становилась меньше, а шанс выжить чуть больше.

Взгляд у неё был усталым, прищуренным, руки двигались быстро, без дрожи — привычка, натренированная десятками таких ночей. Она считала стежки мысленно, запоминала, где спряталась последняя щепка, где ещё нужно подтянуть нитку. Всё вокруг сузилось до одного — до этого шва, до этого крика, до этого выживания, которое можно было вернуть хотя бы так.

— Всё, — сказала она наконец. — Готово. Принеси повязку.

Первый дружинник протянул грязный кусок ткани.

— Это?

— Ты издеваешься? — спросила Кира. — Это можно на сапоги наматывать, а не на рану. Чистую!