Чтение онлайн

С мокрых волос вода стекала на лицо, по бороде текли крупные капли, тут же схватываясь на воздухе, замерзая тонкими сосульками. Грек взял крест, коснулся Владимира поочерёдно лба, груди и плеч — в жесте его была какая-то торжественность, будто он замыкал круг.

— Имя тебе ныне будет Василий, — громко объявил переводчик, его голос сотряс морозный воздух. — Так наречён ты во святом крещении.

— Василий? — переспросил Владимир, хмыкнув, чуть скривив губы. В глазах блеснула усталая ирония.

— Василий, князь, — повторил переводчик с нажимом. — Это царское имя. Хорошее.

— Ну, — пожал плечами Владимир, — пусть будет и так. Только ты мне по-русски всё равно зови Владимир.

Тотчас к нему бросились, закутывая в сухой плащ, кто-то накинул на плечи полотенце, вытирал голову, спину. Руки, покрасневшие от холода, двигались торопливо, почти заботливо. Толпа загудела: кто-то перекрестился поспешно, другие лишь переглядывались — не зная, радоваться ли, бояться.

— Наш-то князь крещёный, — выдохнул кто-то за спиной Киры, и в голосе прозвучало облегчение, но и затаённая тревога. — Всё, Перуну конец.

— Или нам конец, — проворчал варяг, уткнувшись лицом в воротник.

Священники греков снова затянули молитву, звонко, почти победно. Переводчик выкрикнул в толпу:

— Теперь — бояре, мужи и вся дружина! Кто желает спасения души — в купель!

Впереди начали выталкивать старших мужей — те шагали, застыв, как на бой. Кто-то сам двигался, стиснув кулаки, другие шли понуро, не поднимая глаз. Некоторые тянули за руки детей, те пытались упереться, вырваться, плакали от страха и холода, но их всё равно вели — как к новому началу, которого никто толком не хотел и не понимал, но уже нельзя было избежать.

— Мам, не хочу! Холодно! — тоненький голос мальчишки, совсем ещё малого, прорезал стоящее над площадью напряжение, будто расколол иней новым треском. Он дёргал мать за полу, прятался за её спину, пятился к краю толпы.

— Иди, иди, — шипела женщина, будто сама сдерживала слёзы, сжимая плечо сына так, что тот втянул голову. — Князь велел. Все идём, все… Потерпи, милый.

Кира стояла неподвижно, словно стала частью зимней земли. Пальцы похолодели, плечи напряглись, взгляд застывал на мокром, заледеневшем воздухе у купели. Она знала — сейчас её имя прозвучит среди множества других, не как обычное, а как знак, как последний камень в новом доме.

Сердце гулко, тяжело било в висках, будто кто-то бил медным ковшом по льду.

— Княгиня… — негромкий, неловкий голос прозвучал сбоку, чуть сзади, мягко, но с тревогой. Кира медленно повернула голову.

Перед ней стоял молодой дружинник, знакомый по шатру лекаря — тот самый, что часто помогал ей носить воду и бинты. Щёки у него были алые от мороза, губы посинели, в глазах стояло беспокойство.

— Там велено вам… — он указал подбородком на купель, отчего шлем съехал на глаза. — К старшему греку подойти. Сказано, что княгиню тоже следует крестить. Перед всеми.

— Я уже дала ответ, — ровно, чуть тише обычного произнесла Кира. — И ему, и всем остальным.

В груди у неё стало тесно, будто между рёбрами сжалась чья-то ладонь.

— Я знаю… — парень сглотнул, в глазах появилось что-то стыдливое, как у мальчишки, которому поручили взрослое дело. — Но князь говорит… нужно, чтобы ещё раз… Чтобы не было разговоров.

Он запнулся, взгляд его метнулся мимо неё, в сторону плотной толпы, где лица казались чужими, настороженными.

— Каких разговоров? — спросила Кира, почти шёпотом, не отводя взгляда.

— Чтобы… ну, чтобы не говорили, что в доме князя есть непокорная, — выдавил он наконец, будто боялся, что слова его обожгут.

Он с тревогой оглянулся на людей: все теперь смотрели только вперёд, только на неё, будто ждали — согнётся ли она под этим взглядом, уступит или выпрямится ещё больше.

— Лучше пойдёмте, — настаивал парень, неловко улыбаясь, будто хотел смягчить то, что сам не понимал до конца. — Хотя бы поговорите с ними.

— С ним? — уточнила Кира, задержав взгляд на фигуре князя в толпе.

— С греками, — молодой дружинник почти незаметно кивнул в сторону золотых облачений, где горели свечи и полыхал ладан. — И с князем, наверное, тоже…

Кира глубоко выдохнула, грудь сдавило, а пар вырвался изо рта густым облаком, растворяясь в морозном воздухе.

— Ладно, — произнесла она, чуть заметно пожав плечами, — пойдём.

Они медленно пробирались сквозь толпу, и эта дорога казалась куда длиннее, чем все битвы и тревоги последних дней. Люди расступались неохотно: кто-то подвинулся с видом старой обиды, кто-то бросил взгляд — быстрый, прищуренный, как бы изучая, кто она и что будет делать. За спиной сразу зашептались:

— Это она… та самая…

Тут же кто-то рядом резко зашикал, а другой пихнул соседа локтем:

— Тише. Молчи.

Воздух вокруг был полон не только инея, но и множества незаданных вопросов, опаски, ожидания чего-то несбыточного.

Владимир стоял у края группы священников, уже полностью одетый: шерстяная рубаха и меховой плащ ещё не скрывали влажные следы на волосах, а лицо, несмотря на холод, оставалось невозмутимым. Но когда он увидел Киру, его спина заметно напряглась — взгляд стал пристальнее, губы чуть дрогнули. Он был сосредоточен, но даже эта внешняя ровность не могла скрыть тугой клубок напряжения.

— Кира, — произнёс он, когда она подошла ближе. — Иди в купель.

Она остановилась, чуть приподняв подбородок.

— Куда именно? — спросила, как бы выжидая, не спеша с решением.

— В купель, — повторил он, уже мягче, почти примиряюще. — Так нужно. Я первым вошёл — теперь весь мой дом пойдёт за мной. Ты тоже.

Грек с крестом подошёл ближе, внимательно оглядел её — в его глазах не было осуждения, только тяжёлая, чужая уверенность. Он произнёс вопросительно несколько фраз на греческом.

Переводчик повернулся к Кире, голос его дрожал от холода и от ответственности:

— Святейший спрашивает, княгиня: желаешь ли ты отречься от идолов и принять истинного Бога?

Кира коротко усмехнулась, улыбка вышла острая, упрямая.

— Передай ему, — сказала она, не отводя глаз от Владимира, — что я не желаю становиться рабыней его Бога.

В этот момент вокруг стало ещё тише — дыхание застыло в воздухе, лица обернулись к ней, как к последней искре в угасающем пламени.