Чтение онлайн

— Это последний раз, когда я могу что-то дать ей, — сказал он. — Пусть даже то, что она ненавидела.

Данила вздохнул.

— Господин… вы ведь…

— Что? Говори.

— Вы ведь любили её.

Владимир стоял, сжав в руках алый плащ, не в силах разжать пальцы — ткань тянулась вниз, оттягивала плечо, а звенящие нити казались тяжелее кованых цепей. Он долго молчал, дыхание его сбивалось, в груди росла та самая немая тяжесть, что всегда приходит ночью, когда все слова становятся лишними.

Он смотрел на неё — на лицо, белое, неподвижное, будто вырезанное из утреннего света, на руки, которые теперь не обнимут, не удержат. Всё в этой комнате было наполнено её молчанием, тихим упрёком и старой, изломанной нежностью.

Потом, едва слышно, голосом, которому изменяла привычная твёрдость, сказал:

— Любил. Но поздно понял.

Слуга сжал губы.

— Люди говорят, что вы ради неё костёр велели ставить.

— Пусть говорят.

— Они боятся.

— И правильно делают.

Данила замялся.

— А правда, что вы сами слова над огнём скажете?

— Правда.

— А что скажете?

Владимир поднял глаза на тело.

— Ничего, — сказал он. — Не знаю. Может, просто имя.

— Князь…

— Что?

— Можно я… — он сглотнул, — можно я тоже провожу её?

Владимир неожиданно смягчился.

— Ты хочешь?

— Да, господин. Она ко мне всегда по-доброму относилась.

— Тогда придёшь.

Он поправил плащ у груди.

— Господин… — тихо сказал Данила. — А ей правда было холодно?

Владимир закрыл глаза.

— Да, — прошептал он. — Всю жизнь.

Он медленно опустил ладонь на алый плащ, уложенный поверх её груди, туда, где когда-то билось сердце, горячее, упрямое, слишком живое для этого холодного мира. Ткань тут оказалась толще — под ней лежала пустота, которую не заполнил ни один прошедший день. Пальцы его чуть дрогнули, невольно, неуверенно, как будто тело вспоминало о жизни, от которой отвыкло.

Внутри, между коротких вдохов, прозвучала мысль, глухая, беззвучная: «Прости, что согрел только теперь».

Слова эти были такими простыми и такими страшными, что, если бы он произнёс их вслух, в комнате стало бы невыносимо тихо.

Данила, уловив эту тишину, быстро, почти бесшумно, отступил на шаг назад, скользнул в темноту, стараясь не смотреть, не слышать, не быть свидетелем того, что должно остаться только между двумя — между тем, кто ушёл, и тем, кто не успел сказать главное.

Владимир ещё какое-то время сидел неподвижно, чувствуя под ладонью только чужую холодную кожу и тяжесть ткани, которая уже не могла вернуть тепла.

— Князь… если нужно будет… я рядом.

— Мне нужен не ты, — тихо сказал Владимир. — Мне нужна она.

— Я знаю.

— Уйди.

— Да, господин.

Когда за Данилой тихо закрылась дверь, в комнате воцарилась полная, неподвижная тишина, словно даже стены боялись вздохнуть. Ночная прохлада медленно подбиралась к кровати, скользила по полу, по пятнам света, по тяжёлым складкам алого плаща.

Владимир медленно опустился, наклонился к телу, будто силы окончательно оставили его. Его лоб коснулся плаща там, где под тканью лежало сердце, которое он уже не мог услышать. Алый цвет затмил глаза, пахнул пылью, старым потом и железом — запахом битв, тревог, любви и разлук.

Он не молился, не искал слов, не пытался себя оправдать. Просто лежал, уткнувшись лбом в этот чужой, тяжёлый бархат, сжимая в кулаке край ткани. Сердце билось глухо и медленно, не для неё — для себя, для памяти, которую уже никто не сможет забрать.

В этой тишине, наполненной упрямой горечью, ничто не напоминало о князе — только о человеке, который поздно научился просить прощения.

— Я не умею прощаться, — выдохнул он. — Но попробую.

И тишина покоев приняла этот последний жест, как принимает снег упавшую ветку — без звука, без ответа, только сохраняя след.

Берег под ночным небом был чёрным — чёрным от подтаявшего льда, вперемешку с зольной грязью, где огонь и вода давно ведут беззвучную войну. Дальняя кромка реки терялась в густом тумане, а сырой ветер, пронзительный, с хриплым посвистом, рвал и трепал пламя факелов, заставляя их плясать беспокойно и жадно. На песке, где-то между небытием и памятью, громоздился костёр — сруб из свежего сухого леса, густо смазанный смолой, укутанный пучками сухой травы. Он ещё не горел, но уже был — огромный, чужой, страшный, как пасть зверя, раскрытая к звёздному небу.

Владимир стоял прямо перед костром, спиной к реке, лицом к безмолвному кругу людей. Руки сжал в кулаки, так что костяшки побелели — от холода ли, от злости или чтобы не дрожали, уже не отличить. Широкие плечи чуть подрагивали от ветра; тёмный силуэт его казался не князем — куском скалы, выползшей из древности.

Ночь была пронизывающе морозной, воздух тягучий, как простуженный вдох, словно сама река за спиной тяжело и зло дышала ему в шею, стараясь увести в свою ледяную тьму.

Позади, в полукруге, топтались люди. Дружина молча переминалась с ноги на ногу, бросая взгляды то на князя, то на неестественно высокий сруб. Слуги держались ближе к факелам, будто надеялись, что их свет защитит от чужих, неправильных решений. Жрецы стояли чуть поодаль, полусогнувшись, как деревья на ветру; их белые одежды казались здесь особенно чужими, выбеленными не временем, а страхом. Тишина повисла между всеми — густая, вязкая, как дым, что жёг глаза, пробирался под кожу.

Долго никто не осмеливался нарушить этот покой. Первым заговорил старый жрец, тот самый, что в давние годы служил ещё у Перуна, чьё лицо давно потемнело от костров, а голос зазвенел ржавым железом.

— Княже… мы сделали, как велено. Но… — голос старого жреца был хриплым, будто простуженным, и звучал неуверенно, как шаг по тонкому льду.

— Что «но»? — спросил Владимир, не оборачиваясь, не двигаясь — в этом неподвижном силуэте читалась вся его неотвратимая решимость.

Жрец робко кашлянул, прикрыл рот ладонью, словно хотел задержать слова, не выпустить их в холодную ночь.

— Берег… тут крест освящённый рядом… нельзя…

— Нельзя? — Владимир произнёс тихо, почти шёпотом, но от этого едва заметного звука в толпе кто-то невольно вздрогнул, а у кого-то подогнулись колени. Тень от его фигуры вытянулась по снегу — длинная, чёрная, беспокойная.

— Так новая вера… — попытался объяснить жрец, растерянно разводя руками, опуская взгляд, будто искал поддержки у невидимых богов.

— Новая вера, — резко перебил Владимир, вдруг обернувшись так быстро, что плащ взметнулся у ног. — Запретит мне провожать мою…