Чтение онлайн

Ночь не отозвалась. Только лёд у берега тихо хрустнул, будто река шевельнулась во сне.

— Молчат, — сказал Владимир и коротко, сухо усмехнулся, без веселья, почти болезненно. — Конечно. Когда надо — молчат.

Он медленно опустился на корточки, тяжело, неловко, будто тело вдруг стало чужим. Уперся лбом в сжатый кулак, второй рукой вдавился в снег, холодный, зернистый, реальный — единственное, что отвечало ему сейчас без слов.

— Я её просил… — выдохнул он в землю. — Я кричал… вы слышали? Нет? Конечно. Потому что вам плевать.

Слова ломались, застревали, но он всё равно говорил, будто боялся остановиться — тогда тишина задавит окончательно.

Он выпрямился медленно, с усилием, словно каждое движение резало изнутри. Спина распрямилась, плечи встали, но в этом не было силы — только упрямство.

— Сказали мне: будь благочестив, — продолжил он глухо. — Крестись. Правь по новой вере. Я крестился. Я правил. Я молчал.

Он резко ткнул пальцем в сторону тёмного города, где за холмами таились огни, стены, люди.

— Им молился. Им служил. А её — не защитил.

Он шагнул ближе к костру. Тень его легла на поленья, длинная, изломанная.

— А сейчас? — голос стал ниже, жёстче. — Сейчас вы мне что скажете? Что я неправильно люблю? Что неправильно скорблю? Что обряд не по уставу?

Слова сорвались почти рычанием, глухим, звериным, и ночь снова ничего не ответила.

— Да пошли вы. Все. Кто бы ни был, — прошептал Владимир, и голос его растворился в ночи, почти слился с шорохом ветра и треском льда.

Он вдруг сжал себя за плечи, как мальчишка, забытый кем-то на чужом дворе, неуверенно, почти неловко — в этом движении не было ни княжеской стати, ни привычной силы, только усталость, только голая, беззащитная тоска.

— Она боялась темноты… — проговорил он себе под нос, так, будто кто-то стоял рядом, согревая ладонь в его руке, слушая эти слова через толщу лет и земли. — Всегда… Просила дверь не закрывать, когда ветер гулял в тереме…

Он провёл ладонью по глазам, смахнул то ли слезу, то ли просто усталость, заполнившую все складки кожи.

— Ты слышишь? Тебе сейчас не страшно? — тихо спросил он, и казалось, вот-вот из темноты ответит голос, такой знакомый, родной, тот, что всегда приносил тепло.

Тишина вокруг становилась всё гуще, плотнее — её уже нельзя было разрезать даже криком. Он опустил руку, плечи его дрогнули.

— Я не знаю, где ты, — сказал он уже медленно, глухо, — я не знаю, есть ли там хоть свет…

Он снова посмотрел на костёр — огромный, чёрный, немой.

— Но здесь будет. Хоть этот. Хоть мой.

В этот момент позади послышались шаги — нерешительные, медленные. Остановились недалеко — в светлом круге огня показался старый жрец, тот самый, что весь день дрожал от страха и усталости. В руках у него дрожала маленькая масляная лампа, слабый огонёк плясал на стекле, едва освещая его сухое, смятое лицо.

— Княже… я… — голос был робким, ломким, но тёплым, человеческим.

— Я сказал — идите, — Владимир даже не обернулся.

— Я уйду, уйду, конечно… просто хотел… — старик поёрзал, склонил голову, кутаясь в полы старой ризы. — Огонь, он ведь живой… С ним говорить можно…

— Я и говорю, — отрезал Владимир, не поднимая взгляда.

— Да, но… — старик запнулся, запутался в собственных мыслях, в чужих страхах, — но есть слова, которые лучше не ему…

— Замолчи.

— Я только…

— Замолчи, говорю, — голос Владимира был тихим, но в нём прозвучал приговор.

Жрец опустил голову, съёжился, но не ушёл — только остался стоять чуть поодаль, будто ждал, что появится хотя бы маленькая возможность быть нужным, хоть ненадолго, хоть в последний раз.

— Княже… утро будет тяжёлым. Люди боятся, — тихо сказал жрец, и в голосе его не было ни упрёка, ни угрозы — только усталое знание прожитых лет.

— Пусть боятся, — ответил Владимир без колебаний, не отрывая взгляда от чёрной громады костра.

— Они не понимают, что ты делаешь.

— И я не понимаю, — сказал он неожиданно просто, почти равнодушно.

Старик чуть подался вперёд, будто хотел ухватиться за это признание.

— Тогда…

— Но я сделаю, — перебил Владимир, и в этих словах не было ни вызова, ни гордости — только упрямство человека, которому уже некуда отступать.

Повисла долгая пауза. Ветер снова прошёлся по верхушкам веток, сухо постучал сучьями, словно отмеряя время.

Жрец поднял глаза, долго всматривался в его лицо, будто искал в нём прежнего князя — того, что ещё сомневался, слушал, колебался.

— Ты другой стал.

— Да, — Владимир медленно повернул голову, и свет факела скользнул по его чертам, подчеркнул резкие тени под глазами. — Она забрала то, что было. Оставила вот это.

Он не уточнил — не было нужды. Старик понял.

Жрец сглотнул, с трудом выдохнул.

— Это больно видеть, княже.

— Мне — жить.

Слова упали тяжело, без пафоса, без оправданий.

— Я пойду, — сказал жрец, уже отступая.

— Иди.

Он исчез в темноте так же тихо, как и пришёл, и вместе с ним ушло последнее присутствие чужой воли.

Владимир остался один — по-настоящему один, без свидетелей, без оправданий, без тех, кому можно было бы переложить решение.

Он ещё долго смотрел на костёр — долго, тяжело, будто надеялся разглядеть в нём ответ, знак, хотя бы тень смысла. Огонь молчал, ветки шевелились, ночь стояла.

И тогда он прошептал.

— Если ты там… если слышишь… — голос его оборвался в темноте, хриплый, неровный. — Я не прошу вернуться. Не прошу простить. Я только…

Он запнулся, тяжело втянул в себя ледяной воздух, будто спасаясь от той боли, что в каждом слове колола грудь изнутри.

— Я только не знаю, как дальше, — выдохнул он, и это признание оказалось тише ветра, будто бы он говорил с собой — или с пустотой, что стояла рядом.

Он закрыл глаза, шагнул в себя, как в ночь, где нет ни дороги, ни звёзд, только внутренний холод, и этот холод был страшнее самой зимы.