Чтение онлайн

Он нагнулся, поднял с земли сухое полено, на котором отпечаталась чужая подошва, положил его наверх, прижал ладонью — жестом твёрдым, почти церемониальным, как будто завершал не обряд, а долгую внутреннюю войну.

— Всё. Достаточно.

Жрец робко попытался ещё раз вмешаться, голос его скрипнул на морозе:

— Княже… а кто подожжёт? Ты сам?

— Да.

— Тогда мы отойдём, чтобы не заслонять…

— Отойдите.

Люди стали пятиться, осторожно, словно берег мог вдруг обвалиться у них под ногами. Дружинники отходили первыми, за ними сдвигались слуги, последними пятился жрец, оглядываясь, будто надеялся всё же увидеть знак, позволение, что-нибудь, что оправдало бы их нерешительность.

В какой-то момент берег перед костром стал неожиданно просторным, пустым — на фоне ночи, факелов, черноты воды и зола. Всё лишнее отошло, оставив Владимира одного перед огромной мёртвой пастью — сруб, сложенный для той, кто боялась холода, и для него самого, чтобы хотя бы раз в жизни поступить не по обычаю, не по велению, а по сердцу.

Он стоял, выпрямившись, дыхание его выходило паром — густым, клубящимся, будто душа вырывалась из груди.

— Если это грех — пусть будет, — выдохнул он, и слова упали на снег так тяжело, что даже ветер, казалось, обошёл их стороной. — Если бунт — тоже пусть.

Он поднял факел, отбросил лишние мысли, шагнул ближе к срубу. Пламя дернулось, подалось к небу, полыхнуло, трепеща на ветру, как живая память — красная, упрямая, не знающая прощения.

— Ты боялась холода. Я знаю, — выдохнул Владимир, обращаясь не столько к костру, сколько к памяти, к пустоте, что поселилась внутри него. Голос его был ровен, но хрипл, и в каждом слове дрожала сдержанная нежность, которую уже некуда было спрятать.

Он шагнул вперёд, тяжело, будто воздух стал плотнее, а ночь давила на плечи. Вытянул руку с факелом, присел, едва дыша, и коснулся пламенем нижнего слоя хвороста — того, что был сухой, легкий, жадный до огня.

Сначала — полная, звенящая тишина, в которой слышно было, как ветка хрустнула под ногой. Потом резкая вспышка: пламя взвилось вверх, сразу, голодно, будто всё это время только и ждало — знака, прикосновения, разрешения родиться.

Яркий жар ударил в лицо, подсветил на миг толпу — дружина вскрикнула, кто-то рванулся назад, отбросив тень на снег. Жрецы разом прикрыли лица руками, скрылись в складках своих белых одежд, будто надеялись не увидеть ничего, что может перечеркнуть их веру.

А Владимир стоял, не шелохнувшись, не пытаясь даже отступить. Он глядел, как огонь с жадностью берётся за сухую траву, за бересту, как поленья принимают пламя в себя, передают друг другу, взметают языки всё выше, к тёмному небу. Тепло ударило в грудь, отступил холод, и на какой-то миг всё — страхи, обиды, предательство — казалось, исчезло, осталась только эта светлая, безжалостная сила.

— Тепло ей будет пусть хотя бы сейчас, — сказал он негромко, почти про себя, но голос донёсся до самых дальних фигур, и не нашлось ни одного человека, кто бы осмелился ему возразить.

Огонь продолжал расти, отражаясь в глазах, в ночи, в тех, кто стоял и не знал — плакать, молиться или просто ждать, пока всё, наконец, догорит.

Ветер с реки стих, став осторожным, будто сам не решался больше мешать происходящему. Ночь смыкалась над берегом, медленно, шаг за шагом, впитывая в себя каждый звук, каждую тень. Костёр всё ещё стоял нетронутым — огромный, выстроенный слишком аккуратно, словно чья-то чужая рука воздвигла здесь эту громаду, чтобы бросить вызов небу. Ветки наверху шевелились, постукивали друг о друга, издавая сухой шорох, и в этом шорохе было что-то настойчивое, вопросительное: зачем всё это, для чего.

Владимир стоял вплотную к костру, так близко, что его дыхание, превращаясь в пар, тут же исчезало между поленьями. Лицо у него было белое, почти прозрачное от холода, а ещё больше — от того, что не утихало внутри. Он не двигался, даже не пытался стереть изморозь с бровей — только смотрел, неотрывно, будто надеялся, что взгляд способен сотворить чудо: разжечь огонь или стереть всё, что было.

Позади неслышно подошёл молодой дружинник — тот самый, с выбитым зубом, что днём не решился спорить и теперь выглядел ещё моложе, ещё растерянней под холодной луной. Он помедлил, не зная, как заговорить, а потом кашлянул, надеясь, что этот хриплый звук оправдает его присутствие.

— Княже… ты тут долго уже…

Владимир не повернул головы, будто даже этот голос для него был слишком далёким.

— Уходи.

— Я просто думал… что тебе может…

— Уходи, сказал, — повторил он, и в голосе прозвучала сталь, но не ярость, а усталость, измотанность до предела.

Парень сглотнул, неуверенно потер руки, будто пытаясь отогнать чужой мороз.

— Княже… ночь холодная. Ты без плаща стоишь…

— Мне тепло.

— Как тепло? Ты же дрожишь.

— Нет.

Дружинник замолчал, не решаясь больше ни на шаг вперёд, ни на слово. Он переминался с ноги на ногу, сжимал кулаки в рукавах, борясь с желанием укрыть князя своим плащом или, наоборот, сбежать обратно к свету факелов. Наконец, выдохнул, слишком громко для этой тишины, и замер, дожидаясь хоть малейшего знака.

— Ладно… я если что рядом, — тихо сказал дружинник, пытаясь сохранить голос спокойным, но выдав свой страх.

— Не надо рядом, — отрезал Владимир, не отводя взгляда от костра.

— Но если нападут…

— Кто? — Владимир резко обернулся, глаза его блеснули в свете далёких факелов, в них отражался весь этот берег, вся ночь. — Кто нападёт? Бог? Священники? Мёртвые?

— Я не знаю… — парень невольно съёжился, слова утонули в темноте.

— Вот и молчи, — бросил Владимир.

Дружинник отступил, сначала на два шага, потом ещё, стараясь не оборачиваться, будто спина могла замёрзнуть за одну секунду. Тень его растаяла, растворилась между прочими — там, где жались люди, где слабо мигал свет, где жизнь ещё держалась за привычное.

И снова Владимир остался один: только река за спиной, бесконечная, чёрная, и костёр, высокий, немой, как приговор, что не отменить ни словом, ни силой.

Он медленно обошёл вокруг кучи веток, осторожно, будто обходил могилу. Ладонью провёл по верхнему полену — шероховатая кора царапнула кожу, оставила занозу или просто воспоминание. Пальцы задержались на бересте, сжали её, и стало больно — но это была нужная боль, та, что подтверждает: всё по-настоящему, всё ещё происходит.

— Говорили — грех, — выдохнул он в ночь, не громко, но так, будто тьма должна была расслышать. — Говорили — нельзя. Говорили — не по вере…

Пламени ещё не было, но слова, произнесённые в темноту, висели между ним и будущим огнём — словно он уже разговаривал с этим огнём, просил у него ответа, разрешения, прощения или просто какой-то искры, чтобы стало легче.

— А когда её не стало… это по вере? — голос его сорвался, стал глухим, хриплым. — Это их милость? Или что?

Он резко втянул воздух, будто получил удар под дых, и на миг согнулся, но устоял.

— Ответьте, — произнёс он уже тише, но в этой тишине было больше ярости, чем в крике. — Давайте. Хоть кто-то. Хоть одна тварь на небе. Хоть один бог. Новый. Старый. Любой.