Чтение онлайн

— Если хочешь — можешь встать с ними, — ответил Владимир.

Тот сразу опустил голову.

— Не хочу.

Дружинники подошли, начали вязать жрецов. Те кричали, вырывались, бились ногами, но старые тела не могли сопротивляться по-настоящему.

— Куда их? — спросил один из воинов.

— К идолу, — сказал Владимир. — Привязать к остаткам. Пусть сидят там, где правили.

— А потом?

— Потом я решу.

Жрец вскрикнул.

— Княже! Не надо! Мы ж… мы ж отдавали жизнь…

— Вы брали жизни, — перебил Владимир. — Моей теперь мало?

Он повернулся, медленно оглядел капище — дым, обломки, пепел, кровь от тех, кто упал в давке.

— Смотрите, — сказал он громко. — Все смотрите.

Толпа боялась поднять глаза.

— Вот так я крестил Русь, — произнёс он. — Не молитвой. Не верой. Страхом.

Наступила тишина.

— Крестил, — повторил Владимир ровнее. — Чтоб не молиться богам. А чтоб они молились мне.

Дружинник тихо спросил у соседа.

— Он сейчас… серьёзно?

— А ты попробуй спроси громче, — ответил тот.

Владимир шагнул к обломку идола и положил ладонь на тёмный обугленный древесный ствол.

— Вы хотели богов? — сказал он тихо. — Вот ваш бог. Поваленный. Мёртвый. Никому не нужный.

Он поднял взгляд на толпу.

— Запомните. Теперь бог — тот, кто сильнее.

И никто — ни жрецы, ни дружина, ни простой люд — не нашёл смелости сказать хоть слово против.

Гул Почайны не стихал — он катился вдоль берега, обволакивал всё вокруг вязким, давящим шумом, будто сама река превратилась в гигантского зверя, лениво скребущегося под землёй. Волны хлестали серыми бликами, подрагивали, как если бы вздрагивали от тысяч шагов, спотыкаясь о острые камни и ускользающие коряги. В мутной воде стояли люди — тысячи, тесной, дрожащей толпой, по пояс, кто-то по грудь, сгорбившись от холода и стыда. Одни дрожали, уронив плечи и закрыв глаза, у других по щекам катились слёзы — не то от страха, не то от прощания с чем-то родным. Кто-то стиснул губы до белизны, отчаянно вцепившись в самого себя, будто стараясь не закричать, не показать слабость, не дать себе упасть.

Над водой стоял густой, липкий пар — дыхание множества людей сливалось с резким, сладковатым запахом ладана, с горьким смрадом тревоги и ожидания. В этом влажном мареве лица становились неузнаваемыми, всё смешивалось: отчаяние, молитва, страх, глухое сопротивление, сдавленные крики.

На берегу в две шеренги стояли дружинники — тяжёлые, в кольчугах, с мечами и копьями в руках. Они не поднимали оружие, но держали его так, чтобы каждый мог видеть острые, холодные лезвия, — напоминание, что в этом молчаливом обряде нет места для колебаний. Несколько дружинников кричали резкими, хриплыми голосами, командовали, подгоняли отставших, а самые медлительные получали удар плетью по плечам или спине — короткий, острый, унизительный. В этом крике, в ударах и взглядах читалось всё: нетерпение, злость, — и усталость от того, что даже река не может смыть за один день ни веру, ни страх.

— Быстрее, сказал князь! — гаркнул дружинник, голос его резал воздух, прорывался сквозь гул реки. — Заходи, старый, заходи, чего ты встал?! — и в этих словах было столько злости, что идущий впереди мужчина невольно отшатнулся, заколебался на месте, будто вдруг ноги стали ватными, а в груди забился бешеный, детский страх.

— Я… я боюсь… — прошептал он, едва слышно, но в этот момент даже его дрожащий голос прозвучал громче всех вокруг. Мужчина был в вылинявшей серой рубахе, тонкой, промокшей насквозь, прижимал руки к груди, пытаясь спрятаться за ними от воды, от толпы, от всего, что надвигалось, словно волна.

— Все боятся! — перебил его дружинник, хлёстко, будто плетью. — Двигайся! — и в голосе не осталось ни сочувствия, ни терпения, только приказ и холодная усталость.

Впереди, чуть поодаль, в самой гуще толпы, стояли священники. Их ризы золотились тусклым светом, мокли в воде, цеплялись за ноги, а лица горели румянцем, будто они лихорадочно боролись не только с речным холодом, но и с чем-то внутренним. По колено в мутной Почайне, подняв кресты высоко над головами, священники перекрикивали шум воды и крики дружинников, надрывали голоса, каждое слово отдавалось эхом между туманными берегами:

— Во имя Отца… во имя Сына… — их слова взлетали в воздух, смешиваясь с паром, с шумом воды, с неуверенным гулом людских голосов.

На лицах священников читалась и святая уверенность, и усталость, и растерянность перед людской рекой, которая всё никак не хотела стать другой — смирённой, новой, покорной.

Но слова терялись, тонули в глухом, вязком шуме Почайны — будто сама река не желала слушать, что ей велят, смывала любые звуки, кроме собственного глухого рёва. Лишь отдельные обрывки молитв всплывали и тут же исчезали, растворяясь среди всплесков и людского дыхания.

Владимир стоял особняком, выше всех — на низком, сыром песчаном выступе, в мокрой, прилипшей к телу крестильной рубахе, босой, с растрёпанными, чуть влажными волосами. Вода стекала по ногам, тонкая ткань цеплялась за плечи и грудь, тяжёлой тряпкой налипала на колени. Он не шевелился — ни шагом, ни взглядом, ни дрожью в пальцах. Даже когда солнце на миг прорвалось сквозь облака и ярким, острым лучом ударило ему прямо в глаза, он не моргнул, не отвёл взгляда, стоял, как изваяние, высеченное не для поклонения, а для немого наблюдения.

Он смотрел только в одну точку — туда, где между взбухшими, мутными струями когда-то исчезла Кира, не оставив даже всплеска. В глазах его отражалась не река, не людская толпа, а то самое место, обнажённое, пустое, из которого, казалось, выросла вся эта тягучая тишина. В этом взгляде жила странная смесь злости, тоски и какой-то невидимой, выжженной боли, которую нельзя было ни смыть водой, ни заглушить молитвами.

К нему, сбоку, осторожно, неслышно по мокрому песку приблизился дружинник. В его движениях чувствовалась настороженность — как у человека, что подходит к раненому волку: одно неосторожное слово — и тот бросится, укусит, огрызнётся. Дружинник понизил плечи, замедлил шаг, и на миг даже перестал дышать, будто боялся вспугнуть ту напряжённую, почти священную тишину, что завела Владимира в плен собственных мыслей.

— Княже… может, ты… сядешь? Жар ведь… люди смотрят… — голос дружинника был негромким, почти жалобным, он словно надеялся упросить, а не приказать. Лицо его было напряжённым, губы пересохли, в глазах мелькала тревога, будто он сам не верил в то, что делает.

— Пусть смотрят, — ответил Владимир, и голос его прозвучал тихо, почти равнодушно, но так, что не хотелось возражать. Слова, как камни, падали прямо под ноги — твёрдо, непререкаемо.

— Ты б хоть воды хлебнул… — попытался дружинник, робко, с надеждой, будто предлагал не просто заботу, а спасение от чего-то большого и неумолимого.