Чтение онлайн

— Отойди, — бросил Владимир, не повышая голоса, не глядя даже на собеседника.

Дружинник сразу, не споря, отступил, сделал два неуверенных шага назад, будто отшатнулся от горячего железа, что только что обжигало руки. В его лице — тень облегчения, смешанная с тревогой, потому что он выполнил долг, но не изменил ничего.

В толпе, по другую сторону мутной воды, раздался крик — громкий, отчаянный, рваный:

— Эй! Я говорил — я не пойду! Не пойду, слышите?!

Голос этот разорвал напряжённую тишину, отозвался эхом у берега. За спиной у мужчины двое дружинников шагнули быстро, жёстко, не оставляя ни шанса — схватили за плечи, за руки, рывком вытащили его из плотной, дрожащей толпы. Тот заорал, отбивался, ногами хватал мокрый ил, но его уже не слушали: с хриплыми окриками, с небрежной силой потащили вперёд, к воде, волоча наполовину на руках, наполовину на земле, как упрямого мальчишку, который не хочет сдаваться. В глазах — дикий, бессмысленный страх, крик, что затихал, будто раздавался издалека, — всё это быстро тонуло в общем гуле Почайны.

— Отпусти! Отпусти, я сказал! — он вырывался из рук дружинников, голос срывался, будто вот-вот сломается пополам. На лице — злость, в глазах — отчаяние, в движениях растерянность, словно не понимал, как оказался здесь, на краю воды, в глазах у всех.

— Сам пойдёшь — не тронем! — отозвался один из дружинников, не ослабляя хватки, но и не круша, говорил, как с упрямым жеребёнком, которому ещё есть надежда внять.

— Да зачем мне это?! — закричал мужчина, его губы дёрнулись, а в голосе прозвучало нечто большее, чем просто страх: там была боль, непонимание, обида, застарелая, как зола под костром.

— Княжий приказ, — коротко бросил второй дружинник, даже не пытаясь убедить, просто констатируя — как погоду, как смерть.

— А князь сам что, в воду лез?! — выкрикнул мужчина, хватаясь за последний шанс, упрямо, с вызовом, будто надеялся, что хоть кто-то поддержит его. В голосе прозвучала едкая насмешка, перекрытая дрожью, — будто сам себе не верил, но всё равно не мог промолчать.

Толпа за его спиной переглянулась, кто-то зашептался, кто-то опустил глаза. Дружинники смотрели только на Владимира — ждали, не вмешается ли князь, не скажет ли хоть слова, которые могли бы хоть что-то изменить. Но Владимир стоял всё так же, недвижимо, и только река гремела под его ногами.

Крики обрезались внезапно, будто кто-то стянул петлю на горле — всё стихло, замерло, в воздухе на мгновение повисла глухая тишина. Владимир медленно обернулся. Ни резкого движения, ни гнева — он просто повернулся, тяжело, молча, посмотрел туда, где стояли дружинники, где в воде барахтался мужчина. И этого взгляда хватило: не было в нём угрозы, только безжалостная твёрдость, и всем сразу стало понятно — спорить бессмысленно.

Человек в воде вдруг осел, как будто из него выпустили воздух, как будто этот взгляд ударил сильнее, чем любые слова или плети. Он опустил плечи, вцепился пальцами в воду, перестал отбиваться. Голос стал тише, совсем смиренный, почти шёпот:

— Ладно… ладно… иду…

Священник, стоявший рядом, резко шагнул вперёд, поднял крест, тяжёлый, блестящий в тусклом свете. Голос его звучал громко, командно, — в нём дрожала неуверенность, но слова были чёткие:

— Склони голову!

— Да подожди ты, я ж… — начал было мужчина, пытаясь оправдаться, но не успел — руки дружинников резко опустили его вниз, лицо скрылось в мутной, холодной воде.

Всё смешалось — плеск, короткий вскрик, хриплый кашель, и вдруг всплыл глухой всхлип, раздавшийся над поверхностью.

Он вынырнул, вытирая воду с лица, тяжело дыша, и всё вокруг вновь наполнилось тяжёлым, тягучим гулом реки и приглушёнными голосами толпы.

— Всё, — сказал священник, — следующий!

Толпа двигалась медленно, как тугое, сжатое кольцо — тесно, вязко, шаг за шагом сползая к воде, будто у неё уже не было ни собственной воли, ни мыслей, только один общий инстинкт: подчиняться, двигаться, не выделяться. Лица бледнели, плечи сжимались, кто-то задыхался, кто-то шаркал ногами, раздавливая тину и выщипанную из берега траву.

Рядом, чуть сбоку, два боярина спорили, пряча лица, склонив головы друг к другу. Их разговор был похож на нервный шелест: слова вылетали шёпотом, но голос одного то и дело срывался, становился резче, пуще прежнего, в нём прорывалась паника:

— Это же… это же насилие, — он едва не всхлипнул на последних слогах, но продолжал, как будто мог удержать равновесие только с помощью этих слов.

— Тише! Тише будь, дурень! — второй схватил его за рукав, оглядываясь через плечо.

— Да какое «тише»?! Ты видишь, что делают?! Мечи у них! — на губах — пена, в глазах — испуг, растущее бешенство, граничащее с отчаянием.

— Тихо сказал! Хочешь, чтоб и за тобой пришли?! — приглушённо, но уже с угрозой.

— Я сказал всё! Это не крещение, это… — выдох сорвался, будто в горле застряла обида, но договорить он не успел.

Они оба вдруг смолкли: Владимир смотрел прямо на них, взгляд его был долгим, тяжёлым, неотвратимым. Секунда — только секунда, но этого хватило, чтобы обоих заткнуло, как ударом по лицу.

Они сразу отвели глаза, у одного задрожали губы, другой мял подол рукава, бормоча что-то бессмысленное, оправдывался, будто его уже судили:

— Я… я только спросил… я ж не…

— Зови священника, — выдохнул второй дрожащим голосом, — пусть крестит быстрее…

Владимир больше не смотрел на них. Он вновь повернулся к реке — к тому самому месту, откуда всё начиналось. Его взгляд был устремлён сквозь мутную, дымную воду, в одну единственную точку, где когда-то исчезла Кира. Всё остальное исчезло для него — только это место, только мгновение, где вода ударила, вспыхнул свет, а затем всё — кончилось.

«Тут ты ушла, — мелькнуло у него в голове, едва уловимо, будто заныло что-то в груди. — Прямо здесь. Вот вода ударила… вот свет вспыхнул…».

Кто-то из священников решился подойти ближе к князю, ступая неуверенно, будто опасался споткнуться не о песок, а о самую власть, которую держал перед ним этот человек:

— Владыка… пора бы и тебе… — голос его дрогнул, скользнул, словно тонкая льдинка на весенней воде.

— Я крещён, — глухо отозвался Владимир, не поворачивая головы, слова его были тяжёлыми, будто камни, срывающиеся с обрыва. — Или ты хочешь ещё раз?

Священник шагнул назад, сразу, почти споткнулся о собственную рясу:

— Н-нет, княже… я просто…

— Делай своё дело, — перебил Владимир, не поднимая взгляда.

— Да, княже… — совсем тихо выдохнул тот, почти шёпотом, и поспешно отошёл к остальным, сжимая крест в дрожащей руке.

В толпе, среди стоящих по грудь в воде, вдруг пронзительно закричал ребёнок — тонким, жалобным голосом, от которого в груди у многих что-то сжалось:

— Папа, холодно! Папа! — плач, звонкий, отчаянный, будто сама река выстудила ему грудь.

— Тихо, сынок, тихо… — мужчина склонился к малышу, обнял его мокрыми руками, поглаживал по плечу, как будто мог согреть одним этим движением.