Чтение онлайн

Толпа кричала вслед, голоса сливались в один сплошной шум — кто-то бросал вслед комья сырой земли, хлопали по спине, раздавались проклятия и сдавленные молитвы. Кто-то, наоборот, отчаянно пытался пробраться поближе, броситься за идолом, будто надеясь хоть в последний раз коснуться того, что ещё вчера казалось незыблемым. В глазах мелькали слёзы, злость, обида и неуверенность, а над всем этим висела густая, тяжёлая пыль.

Жрец стоял на коленях, сжав руки в узел, и шептал сквозь слёзы — еле слышно, почти бессвязно. Слова его тонули в плаче, в рыданиях, в стоне земли, которая принимала в себя остатки своего бывшего властителя. Его губы шептали то ли молитву, то ли проклятие, но на лице, в этом перекошенном от боли лице, читалось одно — непоправимое, безысходное горе.

— Перун… прости нас…

Владимир шагал по склону мимо жреца, не задерживая взгляда, не позволяя себе ни тени сомнения, ни сочувствия. Прошёл, будто и не заметил его — слёзы, сломленную фигуру, бессильную злость, всё осталось где-то в стороне, затёртое пылью и горем. Он не оборачивался, не оглядывался, шёл, не снижая шаг, словно не просто уходил — словно с каждым движением подводил итог целой эпохе, в которой больше не осталось места для былых богов и их слуг.

Его шаги по осыпавшемуся склону были твёрды, уверены, будто с каждым разом становились только тяжелее, впечатывались в землю, оставляя следы, которые не скоро смоет дождём. В лице — ни дрожи, ни сожаления, только скупая тень усталости и что-то холодное, неотвратимое, как предчувствие дальнейшей битвы. И в этот миг вся дружина, весь люд, что только что кричал и рыдал, инстинктивно отступил в сторону — ни один не посмел даже приблизиться, будто этот проход теперь принадлежал только ему, и никакая сила не могла остановить его в намерении.

Разрушенное капище дымилось, упрямо отдавая в небо остатки последнего жертвенного огня. Везде — чёрные, обгоревшие колья, растрескавшиеся чаши с застывшими потёками воска, клочья багряных тканей, валяющиеся в грязи и пепле. Там, где поутру возвышались идолы, торчали теперь лишь уродливые пеньки — не то остатки деревьев, не то шеи, обрубленные топором. Вдоль края холма люди стояли тесно, плечо к плечу, но молчали, затаив дыхание; в этом беззвучии слышалось тяжёлое, порывистое дыхание, от которого воздух сделался густым, как перед грозой.

Жрецы столпились у обломков Перуна, обессиленные, сломленные. Двое, с белыми от ужаса руками, дрожали всем телом, третий, согнувшись, тихо раскачивался вперёд-назад, нашёптывая бессвязные слова, от которых мороз по коже.

Владимир вновь поднялся на вершину холма — медленно, тяжело, как будто за плечами у него не один день, а целая жизнь чужого греха. Каждый шаг отдавался эхом, будто он не шёл, а бросал по земле камни, и каждый — напоминанием о том, что сделано уже не изменить. В его глазах стоял тёмный, глубинный огонь, чернота, в которой отражались и погибший бог, и сама сгоревшая вера.

Старший жрец, в тёмной, измятой ризе, поднял голову, собрался с силами, попытался заговорить. Голос его дрогнул, сорвался с первого же слова, стал сиплым, слабым, будто и не человек, а призрак жаловался ветру на обиду и горе.

— Княже… пощади… мы ведь… мы ж служили…

— Кому? — Владимир наклонил голову. — Перуну?

— Да…

— Он вас слышал?

— Мы… мы молили…

— Я спрашиваю, — перебил он жёстко, — слышал ли он вас.

Жрец открыл рот, но слова застряли в горле.

— А меня? — Владимир сделал шаг ближе. — Меня слышал?

— Княже…

— Когда я просил? — он ткнул пальцем в грудь жреца. — Где он был?

— Бог испытывал…

— Хватит.

Голос был тихим, но от него по толпе прошла дрожь.

— Испытывал? — Владимир криво усмехнулся. — Хорошо. Сейчас я испытаю вас.

Жрецы переглянулись. Один попытался отползти назад.

— Не надо, княже… — задыхаясь, сказал он. — Пощади… мы ж старые… мы присягу давали…

— А вы меня когда-нибудь щадили? — спросил Владимир. — Или кого-нибудь щадили?

— Мы по закону… мы ведь по обряду…

— По обряду? — он резко шагнул вперёд. — Обряд у вас — кого бросить в яму, кого к дубу привязать, кого огнём жечь, да? Вы этим жили.

— Мы служили богам…

— А я теперь им не служу.

Жрец застонал.

— Княже… это грех…

— Грех? — Владимир усмехнулся, но в голосе не было ни капли веселья. — Грех — когда не мстишь.

Один из дружинников, стоявших позади, тихо шепнул другому.

— Князь, по-моему, совсем…

— Тихо, — перебил тот. — Хочешь сам к идолам?

Владимир услышал. Повернулся.

— Что ты сказал?

Оба дружинника вытянулись, будто их ударило током.

— Ничего, княже…

— А вот я скажу, — Владимир поднял руку. — Слушайте все.

Люди замерли.

— Эти жрецы, — он ткнул пальцем в троих стариков, — всю жизнь кормились страхом. Вашим. Моим. Каждый год брали кровь, требовали, угрожали вам же вашими богами. Так?

Среди толпы раздалось нерешительное.

— Так…

— Было…

— Но они по обряду…

Владимир перебил.

— Обряд кончился.

Жрецы заголосили сразу несколько голосов.

— Княже, прошу!

— Не надо!

— Бог покарает!

— Бог? — Владимир усмехнулся. — Я жду.

С этими словами он подошёл к старшему жрецу, схватил того за ворот и резко дёрнул вверх. Жрец вскрикнул.

— Поща—!

— Где твой Перун теперь? — прошипел Владимир ему в лицо. — Позови. Пусть ударит.

— Княже…

— Громом пусть ударит! Давай!

Жрец затрясся вдруг так сильно, что казалось — по телу его прошла лихорадка, будто в один миг все жилы стянул ледяной мороз. Плечи заходили ходуном, пальцы не слушались, губы то размыкались, то вновь смыкались в беззвучной мольбе. Он хотел что-то сказать, но только шептал, упрямо глотая слёзы и страх, цепляясь взглядом за Владимира, словно в последней надежде вымолить пощаду.

Владимир смотрел на него мрачно, взгляд его был тяжёл и холоден, будто под этим взглядом не жрец, а просто тень прошлых лет, ненужная, слабая, жалкая. Стиснув губы, он на миг задержал руку, затем отдёрнул её резко, решительно, будто окончательно отпуская не только человека, но и всё то, что за ним стояло — всю старую веру, её страхи и жертвы.

Жрец рухнул на землю беззвучно, как тряпичная кукла, которой вдруг обрезали нити. Его ряса намокла в пыли, руки слабо скребли по гравию, голова бессильно склонилась набок, а в воздухе всё ещё витал шепот — глухой, отчаянный, растворяющийся среди дыма и горечи. Толпа молчала, словно отдаляясь от происходящего, но в этом молчании затаился ужас — и перед новой властью, и перед тем, как легко человек может стать ничем.

— Трусы, — сказал князь тихо. — Всю жизнь стояли за деревом. А без дерева — кто вы?

Один из жрецов всхлипнул.

— Мы… мы служители…

— Служители? — Владимир рассмеялся так жёстко, что несколько детей в толпе расплакались. — С чего это? Перун пал. Следом — вы.

— Нет! — жрец попытался вскочить. — Нет, княже, нельзя! Это же… это ж вся вера…

— Моя вера умерла, — сказал Владимир. — А ваша — умирает сейчас.

Он обернулся к дружине.

— Связать.

— Княже… это обязательно? — спросил один.