Чтение онлайн

Мыслей не было. Желаний тоже. Овладела сильная апатия, что даже не реагировала на окружение. Повернули на бок? И пусть. Влили в рот воду? Так и быть, проглочу. Открыть глаза? Зачем, мне и так хорошо.

Вечером, не знаю, на первый день или на пятый, в тело влилась волна энергии. Будто ливень после долгой засухи, она почти сразу же впиталась, но оставила после себя желание жить, смыв апатию.

С того момента началась увлекательная и разнообразная жизнь овоща. Целыми днями я лежала на подстилке в загоне, иногда переворачиваясь на другой бок или живот. Единственное отличие от овоща - себя я не удобряла, почти сама добираясь до уборной, представленной овражком неподалёку от загона. Сил едва хватало пару раз в день дойти и вернуться, поддерживаемой де Графом. Хоть в этом не совсем стала обузой. И без того ему пришлось со мной возиться, кормить, поить, лечить. Завтрак состоял из куска пресной лепёшки и воды. Ужин из нескольких ложек каши или иногда просто размоченной крупы и всё той же лепёшки. Вечером лорд-защитник пытался подлечивать меня, но кандалы сводили на нет его усилия, пропуская к ранам лишь жалкие крохи.

Каждое утро де Граф уходил и возвращался только к ужину. Он заметно похудел, осунулся. Когда-то ухоженные руки покрылись грубыми мозолями и обзавелись чёрной каймой под обломанными ногтями. Несмотря на то, что он каждый вечер мылся в холодной речке, на которой расположилось стойбище кочевников, грязь только накапливалась.

По ночам он плотно прижимал меня к себе, закрывая от ветра и согревая теплом своего тела. И всё молча. Мы и раньше разговаривали в основном только по деловым вопросам, а сейчас совсем не общались. Де Граф молчал, не знаю, почему, а я от того, что не могла говорить. Сорванный голос почти пропал, едва получался только тихий неразборчивый шёпот.

К тому же, несмотря на все усилия, ясность ума не вернулась. Мыслить получалось лишь простыми, односложными категориями, и то, с задержкой на понимание. Например, вложит мне в руки лепёшку, я на неё буду смотреть некоторое время, потом пойму "о, еда" и начну есть.

В голове, предоставленной самой себе, завёлся мерзкий голос, твердящий, что вся забота исключительно из-за клятвы долга перед императором. Без ней столь щепетильный в вопросах чести и приличий человек, не стал бы делать и пятой части. И, вообще, я им всем как кость в горле и лишнее звено в управлении страной.

Так прошёл, наверно, месяц. Может, полтора. Когда дни похожи один на другой, и ничем не отличаются, сложно вести учёт времени.

В тот день де Граф, как обычно делал раз в три-четыре дня, с утра отнёс меня к речке. Раны на спине никак не заживали и чем-то сочились, и он куском ткани, когда-то бывшим рукавом рубахи, смывал всю накопившуюся гадость. Именно в такие дни я и узнала, что находимся в стойбище кочевников. С десяток юрт на неискушённый взгляд не отличались от монгольских, казахских, алтайских и прочих, что я видела дома на фотографиях и в передачах про путешественников. Разве что костёр перед ближайшей к речке выбивался из моего представления о классическом стойбище. Мне казалось, что огонь разводили всегда внутри юрт.

Обычно там же, на границе с загоном, собирались чумазые дети с галдежом наблюдавшие мытьё. Не принято у них мыться, вот и удивляются. Подозреваю, ежевечерние омовение де Графа также вызывает у местных интерес.

Сегодня детей не было. Вместо них у костра стояло четверо мужчин и что-то эмоционально выясняли. Двоих я узнала. Хозяина, так окрестила того, с кем торговался де Граф, и его воина, что привёз нас в стойбище. Их собеседники походили на вождя - одетый в явно более добротную одежду с яркой вышивкой, и шамана. Его можно не описывать, с первого взгляда понятно, кто он. Хозяин что-то доказывал этим двоим, активно жестикулируя. Воин с отрешённым видом стоял рядом.

Вождь что-то сказал. Хозяин с видом "не верите мне, спросите сами", выкрикнул несколько слов и махнул в нашу сторону. Де Граф со вздохом положил на землю тряпку, и, особо не торопясь, с достоинством, подошёл к костру и склонился в вежливом приветствии. Вождь стал спрашивать уже его, и хмурился, получая ответы. Хозяин при этом стал заметно нервничать.

Посреди разговора шаман танцующей походкой двинулся в мою сторону. Де Граф дёрнулся было за ним, но был остановлен гневным окриком. Шаман пристально разглядел мою спину и переключился на кандалы. Косточки и деревянные плашки на посохе и одежде шелестели и перестукивались при каждом движении, отвлекая и без того рассеянное внимание. Браслеты он изучал долго. По мере осмотра он стал тихо гудеть себе под нос. Постепенно гудение становилось громче и ритмичнее, превращаясь в настоящее горловое пение. Шаман поддерживал ритм покачиванием и постукиванием посоха. В какой-то момент ритм начал ускоряться и, когда он достиг пика, шаман резким движение на выдохе рывком разомкнул один браслет и бросил на землю. Пение не прекратилось, только снова стало размеренным и неторопливым. Меня же свела судорога. Всё тело защемило, будто я отлежала руку, и теперь болезненные мурашки маршировали по всей коже, кусаясь на любое прикосновение.

Мерзкое ощущение прошло как раз к снятию второго браслета. Перед снятием ошейника прошло больше времени. Шаман собирался с силами, что дало мне возможность хоть немного прийти в себя. Мурашки ушли, но мышцы отказывались повиноваться, замерев в той позиции, в которую их поставил шаман. Сидя в неудобной позе с задранной головой, я вслушивалась в ритм пения со смесью радости, надежды и страха. Даже в те несколько минут без браслетов ко мне вернулась, пусть и не полностью, ясность мозгам. Я испугалась, что впаду в кому, как в своё время Крис. А ведь он провёл в таких кандалах считанные дни.

Последняя, третья волна мурашей длилась дольше предыдущих. К тому же, как только она закончилось, тело снова свело судорогой. К счастью, новой боли не прибавилось, а горящая и нарывающая спина давно стала привычным фоном.

Концом посоха шаман брезгливо собрал все три разомкнутые металлические кольца в кучку, и ушёл обратно к костру, оставив меня бессильно лежать на боку. Повезло ещё, что упала лицом в сторону стойбища, и могла видеть происходящее.

Несколько сказанных шаманом слов произвели неожиданный эффект. Хозяин побледнел, и с воем бросился в ноги налившегося яростью вождю. Воин, молча и невозмутимо стоявший рядом, злорадно улыбнулся. Де Граф недоумённо переводил взгляд с одного кочевника на другого.

Через минуту вождь пинком отбросил кочевника от себя и требовательно протянул руку. Не вставая и не прерывая причитаний, тот на коленях подполз обратно и вложил ему в руку чёрный хвост, что отрезал де Граф при первой встрече. Вождь зажал хвост в руке, злобно произнёс несколько слов и снова пнул кочевника прочь. Волосы же бросил в костёр, сразу на мгновение вспыхнувший. Несколько фраз-команд, и воин сорвался с места в сторону пастбища верблюдов. Сам вождь, прижав обе руки к плечам, обозначил поклон де Графу, ответившему симметрично.

Воин привёл двух верблюдов. На одного сел сам, на другом расположились мы вдвоём с лордом-защитником. И уже к вечеру стояли на расстоянии пяти полётов стрелы от небольшого посёлка, обнесённого высоким забором. Воин попрощался также с поклоном прижав скрещённые руки к груди и уехал обратно в степь, забрав с собой второго верблюда.

В посёлок нас не пустили. Находящийся при воротах мужчина, поигрывая дубинкой, в грубой форме сообщил, куда нам идти. На попытки объясниться, пригрозил спустить собак, недвусмысленно указав на пару животных на привязи. Размером и видом они походили на среднеазиатских овчарок и как-то нехорошо посматривали в нашу сторону.

Пришлось уйти дальше по дороге, ведущей прочь от границы со степью. Вернее, шёл де Граф, а я дремала у него на руках. Со снятием кандалов ушла апатия и безразличие к происходящему. Но взамен появилась сильная слабость и сонливость.

Переночевали в рощице акаций близ небольшого ручья. Его холодной водой поужинали и ею же позавтракали. В этих местах с неплодородной землёй люди жили скотоводством и между поселением была намного большее расстояние, чем в других провинциях. До вечера прошли ещё два посёлка. В один точно также не пустили, а в другом все встречные, словно сговорившись, советовали идти, куда шли, даже не выслушав. Дети, играющие в пыли, начали забрасывать комьями земли и кусками сухих коровьих лепёшек. Пожилая женщина спешно загнала детей в дом, как бы про себя, но достаточно громко причитая "развелось всяких висельников, куда только власть смотрит?"