Чтение онлайн

Державин в делах карьеры был наивно прямодушен.

– - Да ведь без милостивца-то как жить?
– - защищался он.
– Опять же с Зубовым мы на Фонтанке домами соседствуем...

Только теперь Потемкин и сам убедился, как нелепо возрос во мнении Екатерины ее пигмей-фаворит, казавшийся императрице государственным исполином. О чем беседовали в эти дни Потемкин с Екатериной, осталось навеки тайной, но Екатерину не раз видели с красными от слез глазами, а сам Потемкин пребывал в мрачном ожесточении духа. Еще оставаясь в силе, он невольно сделался последним прибежищем для всех обиженных. Стоило открыть двери пошире, и покои наполнялись жалобщиками и стональщиками -- все как один ограблены Зубовыми, а защиты искать негде, благо прокурором в Сенате воссел отец фаворита. Однажды в присутствии Державина дворянин Бехтеев жаловался:

– - На мороз с детками выгнали! Все отняли, все порушили, мне с семьей по миру иди... А они, Зубовы, еще изгиляются!

Потемкин, ведая о возвышении Державина при дворе, просил разобраться с Бсхтсевым, и без того человеком бедным.

– - Как же я против милостивца пойду?

– - А ты пойди...

Но Державин не пошел, а Потемкин, осатанев, требовал от Екатерины, чтобы предала суду отца Зубовых: прокурора сенатского просил он и судить судом сенатским. Екатерина опять плакала, а фаворит на все попреки отвечал:

– - Вот только троньте моего папеньку! А что нам в руки попало, того не вернем, хоть ты режь нас...

Потемкин же остался и виноват. Все хорошие, один он плохой. Державин тоже обвинял Потемкина: ""0н часто пьян напивается, а иногда как бы сходит с ума: заезжая к женщинам, почти с ним незнакомым, говорит нечаянно всякую нелепицу". В одну из ночей, когда гремела страшная гроза и блистали молнии, Потемкина видели несущимся в коляске куда глаза глядят... Но сам от себя далеко не ускачешь, и он вернулся во дворец, задыхающийся от гнева, переполнявшего его существо. Перевязал голову платком, лег в постель и велел Попову:

– - Отныне говори всем, что я болен...

Он допустил до себя лишь английского посла Фолкнера, личного представителя Питта. Твердым и ровным голосом Потемкин, лежа в постели, сказал, что Англия, конечно, вправе собирать свои эскадры в любых проливах, но Россию ей не запугать:

– - Россия имеет свои виды на Востоке, и мне смешно, что ваш Питт желает штурмовать Очаков, дабы вернуть сию безделицу туркам. А прусский король, ваш пособник и демагог пьянственный, -- не Фридрих Великий, которого мы не раз били. Один шаг к Митавс -- и русская земля вмиг ощетинится штыками...

Фолкнер и сам знал, что спорить с победоносной державой -особенно после Измаила!
– - опасно; он мирно сказал:

– - Все так. Но Англия не станет более торговать с Петербургом ни своим пивом, ни своим черным портером.

За этой мелочной угрозой скрывался, очевидно, намек на экономическую блокаду России, но Потемкин ответил:

– - Не смешите меня. Пейте свой портер сами, а пива мы наварим крепче вашего. Двадцать три линейных корабля, не считая фрегатов, будут ждать вашу эскадру в море Балтийском...

Отпустив Фолкнера, он сбросил с головы полотенце и, призвав Попова, заговорил о празднике в Таврическом дворце -- таком торжестве, в котором бы проявилось его собственное величие, его характер, его доброта и его совершенства:

– - Пусть все видят, что я на Зубовых плевал!..

Даже сейчас он продолжал работать, все его волновало в Новой России: корабли, черепица, гарнцы овса, мешки с мукой, апельсины. желуди, сало свиное, чулки дамские, фасоль, глина, сукно и шелк, церкви, больницы, цеха литейные-для пушек, сады аптечныедля здравия. Он изменил первой любви к Херсону ради небывалой нежности к Николаеву.

– - Там и помру, -- часто повторял он.
– - Нс выходит из головы эпитафия, виденная мною в Бахчисарае над могилою Крым-Гирся: "Нс прилепляйся к миру, он невечен. Смерть есть чаша с вином, которую пьет все живущее..."

Он велел скупить весь воск, какой нашли в столице, но его не хватило для производства свечей, пришлось посылать обоз за воском в Москву. Потемкин расчистил перед Таврическим дворцом площадь, сбегавшую к Неве, указал строить качели, вкапывая в землю столы для яств и пития простонародного:

– - Детворе сластей поболе! Устроить киоски забавные, и в них чтобы всего было вдоволь: сапог, тулупов, рукавнц, шапок, поргок и рубах всяких... Народец наш, только свистни, сбежится, все расхватают. А раздавать одежду бесплатно!

– - Разоримся мы, -- сказал на это Попов.
– - Один воск нам в семьдесят тыщ рублев обошелся. Куда ж еще?

– - Уже давно разорены, -- отвечал Потемкин...

Таврический дворец не дошел до нас в своем первоначальном убранстве (в нем много потом "хозяйничал" Зубов, обобрав все, что можно, а Павел I, взойдя на престол, завел там конюшни, чтобы под лошадиным навозом исчезла даже память о Потемкине, он выломал даже паркеты, устилая ими свое мрачное масонское обиталище-Михайловский замок). Но и сейчас, по прошествии двух столетий, торжественная зала Таврического дворца еще храни г под своим куполом отзвуки тех победных громов, которые раздавались здесь -- во славу русского оружия.

Потемкин приглашал во дворец всех, всех, всех...

– - Всех, кроме Зубова!
– - сказал он Попову.

– - А тогда и государыня не придет.

– - Нс посмеет не прийти, коли я (!) зову...

Водяное отопление искусно подогревало оранжереи и зимние сады Таврического дворца, двери которого Потемкин открывал ради своего последнего триумфа. Сложная система зеркальных рефлекторов, скрытых в тропических зарослях, подсвечивала живописные панорамы, лампады в которых были исполнены стеклодувами в виде нежнейших лилий и распускавшихся тюльпанов. "Молдаванская" зала дворца с двумя рядами колонн была пронизана шумом водопадов, в зарослях жасмина журчали фонтаны, изливавшие воду лавандовую. В гирляндах живых роз пели соловьи. Итальянская капелла репетировала кантату:

Жизнь паша -- путь печали,

Но пусчь в ней не вянут цветы...

Народу, копившемуся на площади, было объявлено, что раздавать подарки станут не раньше прибытия государыни. Но тут протарахтела мимо карета, в которой поспешала на роды акушерка, а люди толстую акушерку приняли за императрицу.

– - Уррра-а-а!
– - единым возгласом ответил народ, и толпища ринулась на киоски с подарками, атаковала столы...

Лейб-кучер не мог стронуть лошадей -- столь густо стоял народ, наконец Екатерина подъехала к Таврическому дворцу, ее встречал сам Потемкин, и она подала ему руку:

– - Ну, князь, и встречаешь же ты! Я целых полчаса в карете, как в бане, парилась, не могла до тебя пробиться...

Зубова при ней не было! Потемкин же окружил себя пленными пашами и сераскирами. Поверх алого кафтана он накинул епанчу из фламандских кружев, а шляпа светлейшего была столь отягощена бриллиантами, что он вручил ее адъютанту:

– - Потаскай ты, брат! Руки оттянула, пудовая...

Другой адъютант носил за ним поднос с клюквою, которую Потемкин и поедал время от времени полными горстями. Молдаванская зала, вмещавшая пять тысяч человек, освещалась игрою света "кулибинских" фонарей. Механические куранты исполняли мелодии Гайдна, Моцарта, Глюка и Сальери. Под куполом дворца висели громадные люстры из черного хрусталя, внутри которых тоже были укрыты музыкальные куранты.