Чтение онлайн

– - Где ты взял их?
– - спросила Екатерина.

– - Это еще от герцогини Кингстон, покойной...

При появлении Екатерины звучно пропели валторны, бал открылся торжественным и величавым полонезом.

– - Опять танцы-шманцы, -- сморщилась императрица.
– - А по мне лучше -- пусть уж пляшут вприсядку.

Потемкин хлопнул в ладоши, и французский танцор Пик исполнил для нее соло (теперь он владел усадьбою в Павловске, где одна улица так и называлась-Пиковая).

– - А хорош бес!
– - сказала Екатерина, плотоядно наблюдая за его телесными "позитурами".

Потемкин провел ее в гостиную, украшенную громадными гобеленами на библейскую тему из истории Мардохея и Амана: под первым подразумевалась добродетель мирская, Аман же олицетворял Зубовых с их клеветой и завистью, -- эта символика, императрице понятная, удовольствия ей не доставила.

Садясь за стол, она произнесла слишком громко:

– - Мое внимание к тебе, светлейший, прямо доказывает, как мало верю я напраслинам, на тебя возводимым. Но если приехал ты "зубы" рвать, так потерпи: сами вывалятся. На что тебе мучения от зубодеров терпеть?

– - Не болят зубы у меня... не болят, -- ответил Потемкин.
– А приехал красотою жены почтмейстера Вакселя подивиться. Да, хороша жена у Вакселя... хороша!

Ужин был подан к полуночи, а в половине первого императрице! стала проявлять нетерпение, торопясь вернуться в Зимний дворец, где ее ожидал молодой фаворит. Перед тем как сесть в карсту, Екатерина сказала Потемкину:

– - Благодарна тебе за этот прощальный вечер...

И тут он понял, что его все-таки победили!

Летом русские войска штурмом овладели Анапой, множество пленных обоего пола Потемкин распорядился отправить в Тавриду на постоянное жительство; среди пленных оказался и вредоносный имам Мансур; его заточили в Шлиссельбургскую крепость, где он зарезал часового, пытаясь убежать в лес, но был схвачен... Потемкин повелел:

– - Заковать в железа, и пусть в них сдохнет!

Столичные "Ведомости", сообщавшие даже о скромных свадьбах и поминках, ни единым словом не помянули Таврические торжества -Зубов запретил! Потемкин погрузился в уныние, толковал сны, гадал на картах, решений не возникало... Попов раньше всех осознал опасность его положения: пока светлейший в Петербурге, он с каждым днем все больше слабеет, униженный собственным бессилием.

– - Вам, -- разумно доказывал он, -- следует как можно скорее вернуться на войну. Пока флот и армия с вами, ваша светлость, остаетесь могучи, с вами вынуждены считаться.

Императрица явно тяготилась пребыванием Потемкина в столице, но светлейший не такова персона, которой можно сказать: лошади поданы! Намеков он не принимал. Нс было и такого героя, который бы рискнул объявить ему об отъезде.

– - Незваный гость хуже татарина, -- говорил Платон Зубов императрице.
– - До чего же назойлив... Я, матушка, как он уедет, золотую ванну себе заберу. Можно?

– - Да уж, конечно, друг мой.

– - И люстры из черного хрусталя.

– - Снимем и люстры...

В июне состоялась битва при Мачине, князь Репнин разбил турок, и -- назло Потемкину! в пику Суворову!
– - при дворе прогремели безудержные дифирамбы полководческим и дипломатическим талантам князя Николая Васильевича.

– - Вот каков!
– - рассуждали придворные.
– - Пришел. Увидел. Победил. И турки сразу перемирия возжелали...

Екатерина сама взяла на себя тяжкий труд -- выпроводить Потемкина из столицы. Она застала его подавленным, размякшим, жалким. Он не возражал, с кротостью младенца, которого отсылают спать, безропотно покорился.

– - Прощай, Катя, -- было им сказано.

– - И ты прощай, -- отвечала она...

Попов настойчиво зудел над ухом Потемкина:

– - Едем же, едем!
– - Он с умом толковал, что императрица спешит заключить мир с Турцией не потому, что цели войны уже достигнуты.
– - Нет, Зубовы торопят ее с заключением мира, после которого власть над армией и флотом Черноморским будет потеряна вами сразу... А потому-едем же, едем!

Перед отъездом Потемкин ужинал в доме придворного банкира барона Ричарда Сутерланда, который спросил его, когда он вернет ему долги. Потемкин ответил:

– - На том свете за все рассчитаемся...

– - Лошади поданы!
– - объявил Попов.

Потемкин грузно поднялся из-за стола:

– - Лошади-не люди: они ждать не могут...

24 июля 1791 года он навсегда оставил Петербург.

..."Все утверждают, -- писал современник, -- ему был дан Зубовым медленно умерщвляющий яд. Банкир Сутерланд... умер в Петербурге в тот же день, тот же час и чувствуя такую же тоску, какую князь Потемкин чувствовал умирая среди степи..."

– - Так ему и надо!
– - говорил Платон Зубов, отравивший князя Таврического под музыку гимна "Гром победы, раздавайся...".

16. ГРОМ ПОБЕДЫ, РАЗДАВАЙСЯ!

Всю дорогу от Петербурга он перехватывал встречных курьеров, спешащих в столицу, взламывал печати на их сумках, вскрывал почту. Его расстроило известие из Триеста: в Средиземном море турки уничтожили флотилию славного Ламбро Каччиони; греческих патриотов теперь казнили нещадно.

– - Если и Каччиони схватили, -- сказал Потемкин, -- не миновать ему смерти жестокой, на колу сидя...

Потемкин молился в храмах сельских, палил свечи перед иконами. Однажды, выйдя из церкви, велел подавать карету, в ожидании которой и присел на повозку, согнувшись от боли. Василий Степанович Попов просил его сойти на землю.

– - А что? Разве я сел не в свои сани?

– - Не в свои. Сойдите, ваша светлость...

Только сейчас Потемкин заметил, что сидит на кладбищенских дрогах, приехавших за покойником после отпевания.

– - Виддть, судьба...
– - ответил он равнодушно.

Наконец-то ему попался курьер от князя Репнина, и этот курьер ни за что не хотел отдавать свою сумку.

– - Дай!
– - выхватил ее князь Потемкин.

Секретные пакеты рвал наискось, пальцы тряслись. Из бумаг выяснилось: князь Репнин, ободренный победою при Мачине, уже подписал с визирем Юсуф-Коджою прелиминарные статьи мирного договора. Потемкин вмиг потускнел лицом:

– - Без меня? За моей спиной? Вот они каковы...

Часть бумаг оставил при себе, остальные запихнул в сумку курьера, велел ехать дальше, но тут же сказал:

– - Репнин только надломил рог султанского полумесяца, а мне нужно видеть его переломленным... Это еще не война! Это еще не мир! Я подпишу свой мир -- на берегах Босфора, у подножия храма Софии, в Царьградс. Не успокоюсь, не умру, пока не увижу свободными валахов, болгар и эллииов... Сейчас же слать гонцов в Севастополь, чтобы Ушаков искал неприятеля и бил крепче!