Чтение онлайн

– - Это не трудно, -- заверил ее ювелир.

Чуть выше затылка в черепе Потемкина хирург Массо выдолбил треугольное отверстие, через которое извлекли его большой мозг, заполнив пустоту ароматическими травами...

– - Не выбрасывайте сердце, -- распорядился Попов.
– - Его мы отвезем в село Чижово, на Смоленщину, и захороним возле той баньки, в которой князь и явился на свет Божий... Я верю, -добавил Попов, -- что Потемкин жил в своем времени: ни раньше, ни позже на Руси не могло бы возникнуть такого человека... Будем считать так: он был счастливый! Но будем ли мы счастливы без него?

ЗАНАВЕС

Платон Зубов после смерти Потемкина фактически стал правителем Новой России, подчинив себе и сказочную Тавриду. Екатерина дала ему высокий чин гснерал-фсльдцейхмсйстера -начальника всей артиллерии, он стал князем, генерал-адъютантом, членом Государственного совета, обвешал свое ничтожество регалиями и орденами. Первым делом Зубов решил упразднить "потемкинские вольности", в которых ему виделось зеркальное отражение французской революции.

– - Для того и указываю, -- свысока повелел он, -- всех беглых вернуть помещикам в прежнее крепостное состояние. А тех крепостных Потемкина, которым он волю дал, расселяя в краях южных, тех следует раздать помещикам по рукам, чтобы впредь о воле не помышляли... Потемкинский дух нетерпим!

Край опустел. Посадки лесов засыхали на корню, погибали в полях посевы гороха и фасоли, оскудели стада, в селениях, брошенных людьми, воцарилось безлюдье, колодцы исчахли -цветущий край снова превращался в пустыню, как было и при татарских ханах. Вместе с "потемкинским духом" исчезала и сама жизнь! Но этого Зубову показалось мало; он, никогда моря не видевший, пожелал быть главнокомандующим Черноморского флота, и Екатерина согласилась на это... Ушаков был обречен на бездействие, а его ненавистники, граф Войнович и Мордвинов, снова заняли свои посты, подавляя Ушакова своей властью.

В один из дней, просматривая списки чинов Черноморского флота, Платон Зубов презрительно фыркнул:

– - Странно! Ни одной знатной фамилии, ни князей, ни графов, одна мелюзга.
– - Палец фаворита, оснащенный блистающим перстнем, задержался возле имени сюрвайера в чине бригадира.
– Курносов? Не помню таких дворян на Руси.

Услужливые сикофанты охотно накляузничали.

– - Да это, извольте знать, давний прихвостень светлейшего, сам-то он из плотников архангельских, а Потемкин любил окружить себя всяческим сбродом. С того и карьера была скорая!

– - Убрать его! Чтобы флота моего не поганил...

Убрать дважды кавалера, да еще увечного в бою, заслужившего право ношения белого мундира, было трудно, и Прохор Акимович получил новое назначение -- на верфи Соломбалы.

– - Все возвращается на круги своя, -- сказал он.

Но в Адмиралтействе, когда получал назначение вернуться на родину, мастеру стало невмоготу от обиды:

– - Клеотуром никогда не был и в передних не околачивался, ласки у персон выискивая. Едино оправдание карьере моей: век утруждался, да еще вот люди мне попадались хорошие. Я покровителей не искал-они сами нашли меня!

Как не стало Камертаб, как погибли сыновья, все в жизни пошло прахом; раньше никогда о деньгах не думал, а теперь, на склоне лет, и деньги перевелись... До отъезда в Архангельск он прожился вконец, обиду сердечную вином заглушая.

Анна Даниловна, на мужа глядя, страдала:

– - С первым маялась, и второй -- с рюмкою.

– - Молчи. Сбирайся. До Соломбалы.

– - Знай я, что так будет, зачем я Казань покинула?

– - Ништо! На Севере тоже люди живут...

Полярная ночь тиха. Архангельск в снегу, в гавани Соломбалы -- недостроенные суда. Прохор Акимович поселился в доме покойного дяди Хрисанфа, работал в конторе, украшенной гравюрами с видами старинных кораблей, в горшках цвели герани, за окошками сверкал иней. Ливорнский пудель Черныш выходил вечерами на крыльцо, озирал снежные сугробы и, замерзнув, возвращался домой-отогреваться у печки.

– - Плохо тебе, брат?
– - спрашивал его хозяин.

Анна Даниловна в таких случаях говорила:

– - Он еще у собаки спрашивает! Где бы меня спросить -каково мне, бедной, в эдакой-то юдоли прозябать?

Только теперь Прохор Акимович осознал ошибку: ах, зачем увел под венец эту чужую женщину, и боль о прошлой любви Камертаб камнем ложилась на покаянное сердце. Наливал себе водки, закусывал ее ломтями сырой семги. Над рабочим столом, заваленным чертежами кораблей, укрепил лубочную картинку "Возраст человечий": жизнь делилась тут на семь долек.

– - Ив каждой по семь годочков! Детство и юность, совершенство и середка. Затем первая седина, до которой я дожил. А затем -- старость и непременное увядание...

На исходе зимы довелось Курносову прочесть стихи Державина, писанные на смерть Потемкина:

Кто это идет по холмам,

Глядясь, как месяц, в воды черны?

Чья тень спешит по облакам

В воздушные жилища горны?..

Не ты ли, счастья, славы сын,

Великолепный князь Тавриды?

Не ты ли с высоты честей

Незапно пал среди степей?..

Жуть охватывала при мысли, что уже не Потемкин -- тень его!
– - по ею пору блуждает по берегам Черного моря, исполинская, -ищет светлейший места, где бы отряхнуть прах свой, где бы кости свои оставить. Мастеру и за себя становилось страшно:

– - Вот был я, первый и последний дворянин Курносов, а не бывать продолжению моему. Одно останется-корабли, гавани да крест на кладбище. А как жил, как любил, как умирал -- все позабудут люди... Ладно! Не я первый на Руси такой, не я и последний. Нс для себя жил, не для себя старался...

Он скинул ботфорты -- обул валенки: так удобнее. Зябкой рукой снова налил себе водки. Анна Даниловна извела мужа попреками:

– - На што мне, несчастненькой, така доля выпала? Солнышко нс светит, яблок и вишен нету, все округ трескою пропахло. Зачем мне шаньги ржаные, неужто не поем булок с изюмом?

– - Если невмоготу, так езжай отсюдова.

– - И правда, друг, отпусти доченек повидать...

Уехала! Посмотрел он, как взвихрило снег за ее санками, спешащими в неизбытное, и опять вспомянулась юность, страданьями еще не початая. И первые казанские радости, когда браковал он лес, выбирая из бревен самые чистые, самые непорочные, без сучков, без свиля, без косослоя... Конец всему! "Ладно, -- сказал себе в утешение, -- проживем и так: без любви. В конце-то концов, и добра повидал немало. Спасибо людям хорошим и добрым -- за то спасибо, что они были. Теперь их тоже не стало..."

Он вернулся в контору, налил себе водки.

Опьянев, он говорил по-английски и голландски, пересыпал речь словами турецкими, ругательствами испанскими. Собака внимательно слушала хозяина. Слушала и молчала.

– - Не понимаешь меня? Да и кто поймет ныне?..

Слоистый снег покрывал древнюю землю Архангельска.

Утром думал Прохор Акимович: отчего маета душевная? И понял, что выдернут из души главный стержень, а стержнем этим была служба при Потемкине, князе Таврическом. При нем все было иначе: бедово, непостоянно, пышно и жутко, но зато и радостно, трудолюбиво. И жить хотелось гогда -- напропалую, тоже отчаянно и радостно. Теперь стержня не стало...