Чтение онлайн

В своем глубоком и шокирующем исследовании о привлекательности войны под названием «Воины» Дж. Гленн Грей намекает на то, что отличие людей от животных может быть именно демонического свойства. Человек, подобно животному, может в безумии крушить все вокруг себя, но гораздо страшнее озверевших солдат те, кто получает удовольствие от войны, те, кто любуется жестокостью этих солдат и смакует ее. Такие люди получают сексуальное удовлетворение, эстетическое удовольствие и наслаждение от разрушений, изнасилований и убийств. «Будто ими овладел демон» [498] . Это удовлетворение, утверждает Грей, присуще исключительно человеку. Животное, например, не может унизить своего сексуального партнера, потому что у него нет возможности рассматривать его как субъект, как «Ты». Только человек способен превратить своего партнера, «Ты», в объект, сделать его чем-то меньшим, чем он есть, и благодаря своей способности самосознания получать чувственное удовольствие от этого процесса. Именно то, что ставит человека выше животного, является его силой и гордостью и делает возможным подобное унижение себе подобных, точно так же существование гуманных принципов делает возможной бессмысленную жестокость, а существование христианства сделало возможным колдовство. Ведьма, как и воин-сластолюбец, получает удовольствие от разрушения всего, что дорого мирному и справедливому обществу. Грей также отмечает менее отталкивающий аспект менталитета воина, который тем не менее имеет отношение к феномену ведьмы. Это квазисакраментальное чувство братства. В отличие от дружбы, в которой партнеры сохраняют и развивают свою индивидуальность, братство объединяет людей в общем деле, растворяет их личности в общем поиске и заставляет их предавать себя группе и друг другу в своего рода экстазе самоотдачи. Это чувство принадлежности к чему-то большему, чем ты сам, является одним из психологических принципов, которые делают войну возможной; оно лежит в основе действий толпы, питает революции, составляет немаловажную часть традиционной христианской концепции Евхаристии и, похоже, это же чувство лежит в основе идеи ведовства. Как задолго до этого обнаружили поклонники Диониса, оргия так же, как и война, может вызывать экстаз ассимиляции и самоотречения.

Можно предположить, что люди присоединялись к ведовским культам в надежде избежать смерти, или получить удел в жизни вечной в царстве дьявола, или, что более существенно, заменив страх перед неотвратимой смертью страхом перед дьяволом, которого, по крайней мере, можно попытаться задобрить. Не может быть совпадением то, что средневековое искусство, даже гротески конца XIV и XV веков, редко изображало смерть и дьявола вместе. Как будто для средневекового человека было выше сил созерцать оба своих страха одновременно. В восприятии всепроникающей и огромной силы дьявола можно распознать элемент религиозного опыта – благоговейный страх, чувство mysterium tremendum, которое, особенно в обществе, где демоны кажутся вездесущими, скорее направлено на дьявола, чем на Бога. Поклонение дьяволу имеет целью умилостивить эту бесконечно могущественную враждебную силу. Как предполагает Бруно Беттельхайм, оргиастические ритуалы могут быть не результатом безотчетного высвобождения «Оно», как предполагал Фрейд, а своего рода попыткой эго рационализировать, контролировать и интегрировать инстинктивные страхи и тревоги.

Точно так же средневековый человек был способен ослабить ощущение невыносимого величия Бога, передав по крайней мере некоторые функции и полномочия сурового и далекого божества более близким сущностям. Так, в конце XI века появилась фигура страдающего и очеловеченного Христа, сострадательной Богородицы и близкого и понятного дьявола. Никто не может воспринять безмерную реальность Бога без страха и трепета, и в отношении этого чувства средневековые люди в целом ничем не отличаются от современного человека. Страх перед Вселенной присутствует. Только на самой вершине теизма, как у Кьеркегора или Тиллиха, или на самых глубинах атеизма, как у Сартра или Камю, оказывается возможным столкнуться лицом к лицу с предельным ужасом мироздания. Однако предназначение большинства современных религий заключается в том, чтобы нейтрализовать страх, превратив Бога во что-то управляемое с помощью простых ритуалов благочестия: в то время как большинство современных атеистов стараются избежать проблемы, притворившись, что ее нет. Неудивительно, что некоторые люди в средние века пытались убежать от шаткости всякой онтологии.

Каким бы ни было происхождение этих страхов, социальное отчуждение в периоды потрясений их усиливало. Отчуждение обычно приводит не только к отказу от существующих институтов и «учреждений», которые, как считается, управляют ими, но и к вере в тщетность общепринятых социальных ценностей и убеждению в том, что Вселенная по своей сути бессмысленна и хаотична, результатом чего становится либо нигилистическое отрицание всех ценностей, либо их радикальное изменение. Другим аспектом отчуждения может быть «систематический подрыв подавления и отрицания – двух наиболее распространенных адаптивных механизмов в… обществе» [499] . Ведовству также были свойственны эти общие характеристики отчуждения. Как заметила Линн Уайт, «ведовство – это всегда переворачивание с ног на голову моральных норм мира, в котором живет ведьма. Это решительный и зрелищный способ бунта, неприятие вещей такими, каковы они суть. Это абсолютное отрицание, форма нигилизма, которая необходима психически и эмоционально нестабильным людям во времена стремительных перемен» [500] . В средневековом христианском обществе это означало отрицание христианских ценностей и таинств. Если христиане поклонялись божественному величию и испытывали благоговейный страх перед ним, то ведьмы поклонялись противоположности Бога и благоговели перед ней. Если у христиан было свое вероучение, своя Евхаристия, свой поцелуй мира, то ведьмы формально отреклись от веры, делали непристойные пародии на причастие и целовали зад дьявола. Не стоит удивляться тому, с каким неистовством они отрекались от веры. Люди, полностью отчужденные от общества, избегают двусмысленности, диссонанса и отчаяния, только полностью погружаясь в другой символический порядок. Отворачиваясь от Бога, ведьмы, естественно, стремились обрести свою идентичность в полноценном союзе с дьяволом.

Важный вопрос в социальной психологии ведовства заключается в том, почему к этому явлению оказалось причастно больше женщин, чем мужчин. Немногочисленные и неполные источники не могут дать какую-либо надежную статистическую выборку, но, по-видимому, в XIV веке мужчины упоминаются наравне с женщинами, а в XV столетии женщины в связи с ведовством упоминаются значительно чаще. Кроме того, когда обвинения выдвигаются против групп, а не отдельных лиц, гораздо чаще упоминаются женщины. Еще в XIII веке Александр Гэльский и Фома Аквинский утверждали, что женщины более склонны к ведовству, и следует напомнить, что Canon Episcopi и долгая традиция его рецепции свидетельствуют о том, что именно женщин представляли скачущими в ночи с Дианой; обычно bonae res также считались женщинами, на что указывает род существительного. Но в XV веке, что явно демонстрируют как судебные процессы (например, в Артуа), так и научные труды Нидера, Висконти, Торквемады и других теоретиков, женщинам отводится все большая роль в ведовстве. Кульминацией этой тенденции стала публикация «Молота ведьм», в самом названии которого пол ведьм обозначен как женский и в котором были приведены разъяснения, согласно которым женщины во всех отношениях морально и умственно уступают мужчинам. Этот образ, возникший в XV веке, развивался в XVI и XVII веках, пока представление о том, что ведьмы непременно являются женщинами, не стало общепринятым [501] .

Преобладание женщин среди обвиняемых в ведовстве можно рассматривать двумя способами: в каком смысле и по каким причинам преобладающее число женщин могло быть правдой и в какой степени это было заблуждением, распространенным охотниками на ведьм. Во многих других культурах способностями к колдовству также чаще наделяют женщин, чем мужчин. Это свойственно, например, некоторым регионам Индии и Африки [502] . Хотя европейское ведовство происходит в основном от ереси, оно имело корни в колдовстве, и причины, по которым женщины оказывались склонны к колдовству, могут быть связаны с аналогичной склонностью с их стороны к ведовству. Женщины ассоциируются с ведовством чаще, чем мужчины, из-за традиционно играемых ими ролей кухарок, целительниц, повитух и хранительниц домашнего очага. В первоначальных своих истоках некая сверхъестественная сила, конечно, была связана с детородными способностями женщин и менструацией, которая в большинстве обществ рассматривается как обладающая numen («божественной силой»). Именно женщины собирают травы, которые могут вылечить или отравить, они руководят таинствами деторождения, знают заклинания или зелья, которые могут вызвать ненависть или любовь, плодородие или бесплодие. Таким образом, в колдовской традиции и в фольклоре существовали предпосылки для представления о том, что ведьмами, скорее всего, были женщины. Однако в раннем Средневековье эти предпосылки, по-видимому, в значительной степени не учитывалась. Поскольку истоки ведовства лежат скорее в ереси, чем в колдовстве, мы должны обратиться к еретическим движениям XI века и позже, чтобы найти там свидетельства численного преобладания женщин.

Меняющаяся роль женщин в средневековой мысли – это тема, которая еще не полностью изучена. Всем известно, что в конце XI и в XII веке произошел огромный сдвиг в отношении к женщинам, который представляет собой одно из самых фундаментальных социальных изменений в западной истории. Женщины, которые раньше считались чем-то вроде движимого имущества, созданного специально для того, чтобы рожать детей и вести хозяйство, внезапно обрели новый образ. Понятно, что этот образ почти никак не улучшил отношение к женщинам и применялся только к представительницам высокого социального положения, но тем не менее это был революционный сдвиг. В теории куртуазной любви женщина становилась существом более духовным, более утонченным и грациозным, чем мужчина, который обращался к ней с преданностью, граничащей с религиозным обожанием. Одновременно с куртуазной любовью развивалось почитание Богородицы, что ставило одну женщину ближе к Богу, чем любое другое человеческое существо, кроме самого Христа. Но большинству женщин не повезло ни родиться в благородном сословии, ни стать Богородицей. Церковь запретила женщинам принимать священный сан и считала, что если они заходят в алтарь, то оскверняют его; женщины не могли проповедовать, а также посещать кафедральные школы или университеты, которые пришли им на смену; их по возможности обходили стороной при наследовании тронов и феодальных владений, поскольку феодальная система была основана на войне, а, за редким исключением, женщины не участвовали в войнах. Еврейская традиция Ветхого Завета, традиция римской литературы и права, воинская традиция германцев и традиция христианской теологии – все это подтверждало, что женщина предназначена служить мужчине. Святой Павел советовал рабам повиноваться своим господам, а женам – своим мужьям. Отношение жены к мужу, главе семьи, сравнивалось с отношением человечества к Христу, главе Церкви.

Неудивительно, что при таких обстоятельствах женщины вступали в еретические движения. Средневековые авторы приписывают это природной доверчивости женщин, но современные авторы, как марксистские, так и немарксистские, видят в женской поддержке религиозного инакомыслия форму бунта против мужского истеблишмента [503] . Женщины всех сословий активно участвовали в православных, монашеских и полумонашеских реформаторских движениях, а также в ереси. Однако ведущую роль часто брали на себя женщины, занимающие высокое положение в обществе и обладающие властью и богатством. Рассматривать эти религиозные движения как попытку устранить социальное неравенство означало бы вчитывать в средневековое сознание концепции, которые оно было неспособно принять. Реформаторские движения, как ортодоксальные, так и еретические, действительно были мотивированы идеалом бедности и отказа от богатства, но это был идеал, основанный на христианской теории о том, что материальные заботы отвлекают человека от созерцания подлинной реальности, которая принадлежит Богу. Целью этих апостольских движений за бедность было не получение для бедных большей доли в богатстве мира, а прямо противоположное: максимально упразднить богатство мира, чтобы люди могли быть освобождены ради поиска духовного богатства. Ни ортодоксальные реформистские движения, ни ересь, ни ведовство не могут считаться движениями за улучшение материального благосостояния бедняков.

Однако они руководствовались более тонкими причинами социального отчуждения. Основной целью апостольских движений был поиск собственного достоинства и смысла в обществе, которое начало казаться расколотым. Реформаторам, например, противоречие между идеалами христианства и далекой от идеалов практикой казалось невыносимым. Тот факт, что женщины обозначили свое присутствие в ортодоксальном реформаторстве, ереси и ведовстве – во всех трех этих сферах – в большей степени, чем где-либо еще в средневековом обществе, говорит о том, что они чувствовали себя лишенными не богатства, а достоинства и ценности, которых они заслуживали как человеческие существа. В свою очередь, активность женщин встревожила и даже напугала мужской истеблишмент, как это случилось вновь, когда Джон Нокс впервые призвал «выступить против несметного множества женщин». Однако подобный призыв уже звучал за пять столетий до шотландского реформатора. Писатели-мужчины, сочувствующие женщинам, такие как Жак де Витри или Мартин ле Франк, которые сочинили работу «Защитник женщин» в ответ на оскорбления автора «Романа о Розе» в адрес женского пола, были в меньшинстве по сравнению с теми, кто твердо намеревался поставить женщин на место. Столкнувшись с отсутствием сочувствия со стороны ортодоксального истеблишмента, многие женщины обратились к менее обычным проявлениям благочестия. Хильдегарда Бингенская, Елизавета из Шёнау, Мехтильда Магдебургская, а позднее Екатерина Сиенская были одними из самых оригинальных мистиков Средневековья. Исключительно большое число женщин присоединились к катаризму – религии, в которой они могли бы получить статус «совершенных», perfecti. Женщины присоединились к Вальдо в его движении апостольской бедности, и тот факт, что епископ запретил Вальдо позволять женщинам проповедовать, был одним из поводов, побудивших вальденсов порвать с ортодоксией. Женщины не только играли большую роль, чем мужчины, в движении, связанном с бегинками и бегардами, но и значительную роль в позднейшей истории антиномической ереси, связанной с «Братьями [и сестрами] Свободного Духа». Если во всем этом можно увидеть признаки недовольства со стороны женщин, то такое недовольство могло вылиться в иную форму – приверженности их ведовству.

Участие женщин в ведовстве, возможно, было преувеличено антифеминистскими писателями, стремящимися приписать женскому полу любые крайне преувеличенные недостатки. Никто из тех, кто читал бредни Генриха Крамера в «Молоте ведьм», не может усомниться в невменяемости этого достопочтенного инквизитора, однако ненависть Крамера – лишь гротескное преувеличение традиции, которая так же стара, даже намного старше, чем христианство. Страх перед женщинами глубоко укоренен в мифическом сознании мужчин. Различные концепции, стоящие за этим страхом, общеизвестны, и я не буду рассматривать образ старой карги, фаллической матери или губительницы плодородия, которые изобилуют в разных культурах; вполне вероятно, что представление инквизиторов о женщине-ведьме является их выражением [504] . Христианская традиция с самого начала вобрала в себя древний страх перед женщинами. У греков Пандора впустила зло в мир из своего сосуда. Отцы Церкви спорили о том, весь ли грех вошел в мир через Еву, или демоны изначально пали, потому что возжелали дочерей человеческих. Janua diaboli – «врата, через которые входит дьявол» – был святоотеческим эпитетом для обозначения женщины. Страх перед женщинами в христианстве усиливался подозрительным отношением большинства Отцов Церкви к сексуальным отношениям: девственность рассматривалась как самое желанное состояние, потому что в противном случае женщина считалась искусительницей, уводящей мужчину от пути совершенства. Женщина была более чувственной, больше озабоченной материальными вещами; ее похоть и жадность отвращали взор человека от пути к небесам. За последние две тысячи лет было много женщин-христианок, но очень немногие из не умерших девственницами были канонизированы.

Даже материнство принималась с некоторыми оговорками: Отцы знали, что ему предшествовало, и Блаженный Августин утверждал, что половой акт даже в браке не может быть полностью безгрешным. Иероним Стридонский увещевал вдову оплакивать потерю девственности больше, чем потерю мужа, и предложил матроне, спрашивавшей его совета по уходу за детьми, изолировать детей противоположного пола друг от друга. Было бы интересно проследить истоки современной идеи о том, что мужчины более склонны к удовлетворению плотских желаний, чем женщины: эта идея, конечно, не была распространена до появления куртуазной любви.