Чтение онлайн

Добровольное или инстинктивное приложение силы, встречающее сопротивление. Мен де Биран видел в усилии «простейший факт душевного смысла»: тот, благодаря которому раскрывается или устанавливается «Я» – «одним различением между субъектом свободного усилия и членом, оказывающим немедленное сопротивление в силу присущей ему инерции». Но как определить, являюсь ли я причиной (как полагает Мен де Биран) или следствием (как предпочитаю думать я) этого усилия? В этом пункте нам приходится делать выбор между спинозовским «conatus’ом» и «усилием» Мен де Бирана, которое есть не что иное, как французская спиритуалистическая версия первого.

Меньше, чем причина, больше, чем обстоятельство. Условие – необходимое обстоятельство или недостаточная причина; то, без чего явление не может произойти, но чего недостаточно, чтобы объяснить, почему оно все же произошло. Так, существование наших родителей является условием нашего существования (если бы их не было, не было бы и нас), но отнюдь не его причиной (родители прекрасно могли бы существовать и без нас). Отметим, что ни одна причина не может являться достаточной в строгом смысле слова и на самом деле существуют только условия, каждое из которых чем-то обусловлено и в свою очередь обусловливает что-то еще.

Совокупность обстоятельств, навязанных каждому человеческому существу, мы называем условиями его существования – это тело, его конечность и наша смертность. Без них человек не был бы тем, чем он является.

То, что зависит от того или иного условия или выражает какое-либо условие. Например, предложения в условном (сослагательном) наклонении: «Если Сократ человек, то он смертен». Отметим, что высказывания подобного типа остаются истинными независимо от доказанности условия (в приведенном примере слово «Сократ» можно заменить любым другим, и необязательно обозначающим человека, но истинность высказывания при этом не пострадает).

Краткое или продолжительное ослабление способности существовать и действовать, возникающее в результате слишком интенсивного или слишком долго длившегося усилия. Можно сказать, что усталость появляется, когда растрачивается или выдыхается conatus, но задевает не столько душу, сколько тело и мозг. Именно это отличает усталость от печали и объясняет, почему то и другое нередко сопутствуют друг другу. Печаль утомительна, и не бывает долгой усталости, не приводящей в состояние грусти. Впрочем, опыт и практика не позволяют допускать абсолютного смешения этих двух понятий: отдых не обязательно приводит к радости, а радость не всегда означает отдых.

Жизнь тоже утомительна, поэтому в собственном смысле слово «усталость» применяется только по отношению к живым существам. Усталость есть энтропия живого. Всяким существом она ощущается как тяжесть – в ногах, в голове, в веках, в мыслях… Тело превращается в тяжкое бремя, а ум больше ни на что не способен. Здесь наступает торжество дураков и медицины, врачующей тело. Какая-то темная сила, а именно сама жизнь, толкает нас к смерти и отдыху. Жизнь не только утомительна, она еще и смертельна. Гомеопатическим средством лечения от смерти служит сон.

Отказ от удовлетворения желания при сохранении самого желания. Это и не мятеж, громко провозглашающий свое «нет», и не согласие, произносящее да. Уступка говорит скорее: «да, но…», или «ну ладно…», или «пускай…», но сама не слишком верит в то, что говорит. Уступка – траур, не доведенный до конца, а может быть, и не имеющий предельного срока, но сознающий свою грустную роль. Уступка – не мудрость, ибо ей не хватает радости. Но это и не горе, или уже не горе. Унылое и удобное «ни то ни се» – вот что такое уступка. Она ставит нам двойную ловушку и свидетельствует о двойном поражении. Уступать слишком удобно, чтобы у нас возникло желание покончить с уступками. Но вечная уступчивость вгоняет в слишком глубокое уныние, чтобы радоваться тому, что происходит. Это свойство часто присуще старикам или тем, кто состарился раньше времени. Вот почему оно не вызывает к себе большой симпатии. «Само это слово – уступчивость – меня раздражает, – пишет Жорж Санд, – не знаю, права я или ошибаюсь, но я понимаю еe как своего рода лень, готовую склониться перед неумолимой логикой несчастья» («История моей жизни», Х). Но и эта готовность требует привычки или согласия отречься от чего-либо. Это не победа, а отказ от борьбы. Именно поэтому иногда уступка бывает необходимой, хотя никогда нельзя рассчитывать только на нее. Для людей, не способных к подлинной мудрости, это как бы мудрость в миниатюре. Удивительным образом с определением уступчивости перекликается такое принадлежащее Жиду («Пища земная») высказывание: «Там, где не можешь сказать “тем лучше”, говори “тем хуже”, ибо в этих словах заключено великое обещание счастья». Пожалуй, сказано слишком громко, если только не иметь в виду какое-то предварительное счастье или высшую мудрость, которая уже не имеет ничего общего с уступчивостью и превращается в полное и безраздельное приятие. Уступка рядом с ним – лишь эпизод. Она пригодна только тем, кто не намерен ею ограничиваться и способен пойти дальше. Уступчивость может стать путем – надо только через нее перешагнуть.

Высказывать то, во что веришь, то, что знаешь, то, что считаешь истиной. У стоиков утверждение означает согласие. Утверждать что-то значит говорить о нем от своего имени, одобрять его, радоваться ему. Вот, к примеру, как Ницше определяет amor fati: «Это утверждение дионисического начала вселенной как таковой, утверждение, от которого ничего нельзя убавить, которое не ведает исключений и не знает альтернативы». Таким образом, утверждение – это полное приятие утверждаемого, и не просто приятие, а настойчивое, категорическое одобрение, своего рода громкое и уверенное «да», обращенное к самой реальной действительности. Таков Заратустра, чьи «да» и «аминь» огромны и безграничны, который отождествляет себя с «вечным утверждением всего сущего». Видно, реальная действительность немножко ударила ему в голову.

Можно ли привести пример наиболее утвердительного философского высказывания? Пожалуй, это будут слова Спинозы, сказавшего: «Под реальностью и совершенством я разумею одно и то же».

Иногда, слушая Моцарта, я ловлю себя на том, что, кажется, что-то в нем понимаю. Гораздо чаще, слушая Шуберта, я отказываюсь даже от попытки его понять.

Говорить «да», конечно, нужно. Но ждать, чтобы люди начали говорить «аминь», это значит требовать от них слишком многого.

Всякое учение, основывающее свои оценочные суждения на понятии пользы. Значит, утилитаризм – то же самое, что эгоизм? Нет, не значит. Большинство утилитаристов (в частности, Бентам (235) и Джон Стюарт Милль (236)) определяют пользу как то, что способствует счастью большинства. Поэтому в принципе ничто не помешает утилитаристу принести себя в жертву ради других, если он сочтет, что в результате этого поступка общее количество счастья увеличится (иными словами, если он придет к выводу о пользе своей жертвы). Впрочем, вряд ли найдется такой человек, который согласился бы на бесполезное самопожертвование (и еще неизвестно, стоит ли считать такой поступок самопожертвованием), независимо от того, разделяет он взгляды утилитаристов или нет. Если не брать во внимание совсем уж крайние случаи, любой человек, решающийся принести себя в жертву, должен по меньшей мере чувствовать, что человечество от его жертвы станет хоть чуточку счастливее. Поэтому утилитаризм следует считать не столько особой этической системой, сколько разновидностью философии нравственности. Практические поступки последователей утилитаризма во многих случаях ничем не отличаются от поступков других людей, но их осмысление и оправдание имеет свои особенности.

Жан-Мари Гюйо хорошо показал, что к одним из ранних утилитаристов можно отнести Эпикура и Спинозу (относительно последнего см., например, «Этика», часть IV, теоремы 20 и 24), точнее говоря, он показал, что «Гельвеций и Гольбах возродили эпикуреизм в соединении с натурализмом Спинозы», после чего «на родине Гоббса число их сторонников резко возросло», а учение приняло «окончательную форму» в работах Бентама и Милля («Мораль Эпикура и ее отношение к современным учениям», 1878, Введение). Впрочем, предоставляю читателю право судить об этом самостоятельно: «Учение, провозглашающее основой морали пользу или принцип наибольшего счастья, проводит различие между хорошими и дурными поступками в зависимости от того, насколько они способствуют увеличению счастья или, напротив, появлению того, что противоположно счастью. Под “счастьем” понимается удовольствие или отсутствие боли; под “несчастьем” – боль и отсутствие удовольствия. […] Эта теория нравственности основана на таком понимании жизни, при котором удовольствие и отсутствие боли принимаются за единственно желанные цели, а желанными считаются вещи, способные доставить удовольствие или послужить средством достижения удовольствия или избавления от боли» (Джон Стюарт Милль, «Утилитаризм», глава II).

Что же, значит, нужно отказаться от всего возвышенного, всего духовного? Ни в коем случае, поскольку и возвышенное, и духовное (к числу коих Милль относит добродетель) могут служить средством достижения счастья, а частично и самим счастьем. Дело в том, что счастье (happiness) – это совсем не то же самое, что удовлетворение (content) инстинктов и аппетитов. Каждый получает те удовольствия, которых заслуживает, и они-то и составляют основу того счастья, к которому он стремится. Для человека с возвышенными стремлениями, отмечает Милль, отнюдь не все удовлетворения равноценны. Отсюда следующая энергичная формулировка, которая лично во мне всегда вызывала глубокую симпатию к ее автору: «Лучше быть неудовлетворенным человеком, чем удовлетворенной свиньей; лучше быть неудовлетворенным Сократом, чем удовлетворенным дураком. И если дурак и свинья думают иначе, то лишь потому, что подходят к этому вопросу только с одной стороны – их собственной. Для настоящего сравнения надо изучить обе стороны» (там же).