Чтение онлайн

Из этого не следует, что смелость – самая большая добродетель. Просто она самая необходимая.

Очевидная, а потому бесполезная истина. Не путать с тавтологией, которая далеко не всегда бывает очевидной и очень редко – бесполезной.

«Самым большим злом, противостоящим мудрости, – пишет Ален, – я считаю тупость, подразумевая под ней заблуждение, в которое мы впадаем из-за торопливости суждения или предубеждения» («Элементы философии», VI, 8). Таким образом, противоположностью ума будет не столько глупость, сколько, с позволения сказать, «придурковатость» как свойство тугодумов и людей с низким интеллектом.

Вспоминается Екклесиаст: «Суета сует – все суета…» Конечно, имелась в виду тщетность. Тщетный означает напрасный, пустой, лишенный субстанции. Что значит «суета сует»? Что ничто на свете не имеет значения, что все ценности иллюзорны, что все преходяще, что небытие ничуть не хуже бытия, а значит, ничто на свете не стоит того, чтобы к нему стремиться. Неужели это правда? На этот вопрос нет абсолютного ответа. Есть лишь жизнь с ее мелочами, и эти мелочи можно любить или не любить и быть счастливым или несчастным. Конечно, и эти мелочи преходящи, как преходящи счастье и несчастье, но это не мешает им оставаться истинными – сладостными, если ими наслаждаешься, и мучительными, если они приносят тебе одно страдание. Екклесиаст нового времени – Монтень – посвятил этому понятию одну из лучших глав своих «Опытов» (книга III, глава 9, «О суетности»). Но никаких выводов в духе нигилизма он не сделал. Просто Монтень любил жизнь, тогда как Екклесиаст, по собственному его признанию, ее ненавидел. Например, Монтень любил путешествовать. «Вы скажете, что все это – одна тщета. А что не тщета? И самые лучшие заветы – тщета, и вся мудрость – тщета» (книга III, глава 9). Учителем Монтеня был ветер, свободный ветер, который дует, куда ему хочется, никуда не спешит, никому ничего не тщится доказать, а просто «любит пошуметь и подвигаться». Ветер суетлив? «Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои» («Книга Екклесиаста, или Проповедника», 1, 6). Точно так же поступает и Монтень. «Если справа безобразно, я поворачиваю налево. Что же я оставил за спиной? Обернусь, и вижу: за мной по-прежнему лежит мой путь». Ему говорили, что он уже стар для путешествий: «Вы не вернетесь назад, дорога слишком длинна! – Ну и что? Я ведь ухожу не для того, чтобы вернуться, да и не для того, чтобы куда-нибудь прийти. Я ухожу для того, чтобы идти, потому что мне нравится идти. Я гуляю не для чего-нибудь, а чтобы гулять…» Екклесиаст говорил о тщете мудрости, и Монтень не оспаривает этих слов. Только добавляет, что кроме тщеты мудрости есть еще мудрость тщеты, о которой хорошо знает ветер.

От слова «тщета» происходит и слово «тщеславие», означающее разновидность самолюбия. Тщеславный человек преисполнен собственной пустоты, он гордится тем, каким видится сам себе, он восхищается в себе тем, что, по его мнению, вызывает восхищение окружающих («Тщеславие, – пишет Бергсон, – это самолюбование, основанное на предполагаемом восхищении со стороны других»), он жаждет, чтобы окружающие восхищались в нем тем, что в нем самом вызывает восхищение. Никто из нас не может сказать, что полностью лишен тщеславия. Это тонко подметил Паскаль: «Тщеславие так укоренилось в сердце человеческом, что солдат, подмастерье, повар, крючник – все бахвалятся и желают заиметь почитателей; и даже философы этого хотят, и те, кто обличают тщеславие, желают похвал за то, что так хорошо об этом написали, и те желают похвал за то, что это прочитали, и даже я, пишущий эти слова, быть может, желаю того же и, быть может, те, кто будут меня читать…» («Мысли», 627–150). Впрочем, осознать свое тщеславие значит в некоторой мере освободиться от него. «Единственным средством против тщеславия, – продолжает Бергсон, – является смех». Правда, прежде всего он имеет в виду смех над собой.

Наконец, в искусствоведении существует термин «суета сует», означающий разновидность натюрморта. Такой натюрморт изображает обычно увядший цветок, череп, погасшую свечу и т. п. – то есть вещи, указывающие на краткосрочность и тщетность существования. В экзистенциальном смысле это искусство вторит Екклесиасту, а в смысле нравственном или психологическом является попыткой исцелить нас от тщеславия. Кое-кто скажет, что художники, создающие подобные полотна, стремятся внушить нам отвращение к жизни, убедить нас, что нашего интереса заслуживает только смерть или религия. Но даже самым талантливым из них не удается внушить нам даже отвращения к живописи. Может, мы слишком тщеславны? Или это живопись слишком прекрасна?

Значит меньше, чем знание, и меньше, чем вера, и охватывает то и другое. Быть убежденным в чем-то значит верить в истинность этого, не имея к тому абсолютно никаких доказательств. Например, я убежден, что завтра будет хорошая погода, что Земля круглая, что два плюс два будет четыре, что Бога не существует и т. д. Но, возразят мне, по крайней мере два из приведенных утверждений могут служить предметом доказательства, следовательно, это уже не убеждение, а знание. Не стану спорить, вернее, оспорю лишь формулировку, а именно вот это «уже не», из которого следует, что знание и убеждение несовместимы. Это не так. Приведенные доказательства (того, что Земля круглая, а два плюс два четыре) имеют абсолютную ценность только при условии своей абсолютной надежности, а кто докажет, что это так? Разве можно рационально доказать надежность разума, а ведь это предположение подспудно содержится в любом доказательстве? Разве можно опытным путем проверить надежность опыта? И мы снова возвращаемся к скептицизму, для которого всякая мысль – убеждение. Читайте Юма: он поможет вам очнуться от сна догматизма. И, читая Канта, старайтесь не уснуть слишком быстро…

Чувство признания высоких достоинств чего-то (например, у Канта – нравственного закона) или кого-то (человека). Некоторые читатели моего «Маленького трактата о больших добродетелях» высказывали мне свое удивление в связи с тем, что я не включил уважение в число добродетелей. Но все дело в том, что это качество вовсе не кажется мне таким уж однозначным. Эпитет «уважаемый», применительно к какому-либо человеку, далеко не всегда означает, что речь идет о человеке добродетельном. В голову сразу приходят мысли о всевозможных «реверансах» перед теми, кто в социальной иерархии стоит выше других, о корыстных побуждениях и правилах, диктуемых истеблишментом. В уважении проявляется не столько признание достоинства другого человека, сколько пренебрежение равным достоинством всех людей. Мало того, нередко необходимым и заслуживающим всяких похвал становится именно неуважение, в частности неуважение к сильным мира сего. Достаточно вспомнить Диогена или Брассенса. Что касается уважительного отношения к слабым, да и вообще ко всем людям, то здесь, на мой взгляд, вполне достаточно вежливости, сострадания и справедливости. «Долг уважения к моему ближнему, – пишет Кант, – содержится в максиме не низводить людей до степени простого средства для достижения моих целей» («Метафизика нравов», часть II, § 25). Это противоядие против эгоизма и одновременно своеобразный противовес любви (любовь сближает людей, тогда как уважение заставляет их соблюдать между собой определенную дистанцию; там же, § 24). Это не столько отдельная добродетель, сколько сочетание множества добродетелей. Из чего отнюдь не следует, что уважение не нужно. Как раз наоборот, оно совершенно необходимо, хотя одного уважения недостаточно, поскольку оно не способно заменить ни любовь, ни щедрость. Впрочем, справедливо и обратное. Любовь и щедрость без уважения превращаются в похоть и снисходительность соответственно, что никоим образом не способно нас удовлетворить.

Отсутствие малейшего сомнения в выражении мысли. Следует различать субъективную уверенность как фактическое состояние (тот факт, что я не способен усомниться в том или ином высказывании, еще не значит, что оно истинно) и объективную уверенность как логическую и теоретическую необходимость (означающую, что то или иное высказывание или доказательство объективно верно). Однако уверенность второго типа, которая только и может считаться абсолютно достаточной, на самом деле подразумевает и уверенность первого типа, а потому вовсе не является уверенностью. Лучше и короче всего об этом сказал Марсель Конш (по поводу Монтеня): «Уверенность в том, что существует логическая уверенность, на самом деле является фактической уверенностью». Да здравствует пирронизм.

Переживаемая в настоящем печаль из-за прошлой провинности, своего рода стремление пристыдить самого себя. Угрызения совести могут проявляться с большой силой, однако к числу добродетелей это чувство не относится. Вместе с тем оно имеет отношение к морали, поскольку содержит в себе факт оценки (болезненное осознание собственного дурного поступка). Угрызения совести напоминают ностальгию по добру. Если к ним добавляется воля к исправлению содеянного, обращаются в раскаяние.

В классическом, подчеркнуто глубоком смысле слова – чувство изумления или оцепенения, вызванное неожиданностью. В современном значении – чувство, порожденное не только внезапностью, но и странным или таинственным характером наблюдаемого явления. Именно в этом смысле удивление свойственно философии, которую больше интересует не то, что ново или неожиданно, а то, что якобы противоречит очевидному и привычному. Философ удивляется тому, что вовсе не удивляет (или больше не удивляет) остальных его современников. Именно удивление подвигло первых мыслителей к философским размышлениям, как оно движет ими и сегодня, отмечал еще Аристотель («Метафизика», книга первая (А), глава 2). То же самое, хоть и спустя 25 веков, с блеском доказывает Жанна Херш («Философское удивление», «История философии»). Например, существование мира удивительно не потому, что мир внезапен и непредсказуем, но потому, что он погружает наш ум, стоит ему задаться теми или иными вопросами, в недоумение, доходящее действительно до оцепенения. Почему скорее существует что-то, нежели ничто? То же самое касается и нашего собственного существования в мире. «Когда я задумываюсь над краткостью своей жизни, – пишет Паскаль, – с двух сторон пожираемой прошлой и будущей вечностью, когда я вглядываюсь в то крошечное пространство, которое занимаю, и даже то, которое вижу, теряющееся в безмерной огромности пространств, мне неведомых и не ведающих обо мне, я чувствую испуг и удивление: почему я здесь, а не там? Ведь нет никакой причины, почему существует “здесь”, а не “там”, почему я существую сейчас, а не тогда? И кто меня сюда сунул? По чьему приказу и прихоти это место и это время оказались предназначены мне?» Избавиться от этого удивления можно лишь с помощью рационального объяснения, когда оно возможно, или в силу привычки. Вот почему философия не только не избавилась от него, но вновь и вновь к нему возвращается.

Один из основных аффектов, в силу этого трудно поддающийся определению. Скажем так: удовольствие есть аффект, противостоящий боли, доставляющий нам радость, вызывающий одобрение; это приятное осуществление желания.

Нетрудно заметить, что это желание далеко не всегда означает нехватку чего-либо (возьмем, к примеру, эстетическое удовольствие) и не обязательно предшествует чувству удовлетворения (приятный запах, красивый пейзаж или хорошая новость воспринимаются мной как удовольствие, хотя я ни о чем подобном и не помышлял). Спиноза мог бы сказать в этой связи, что подобные удовольствия все же согласуются с моей способностью существовать (conatus); мы скажем, что они согласуются с моей способностью наслаждаться, действовать и радоваться, иначе говоря, действительно с моим желанием, но понимаемым как неопределенная потенция. С этим я совершенно согласен, и именно потому всякое удовольствие относительно. Мы желаем ту или иную вещь не потому, что она нам приятна; она приятна нам именно потому, что мы ее желаем, т. е. потому, что она согласуется с нашим желанием. Почему бы тогда не определить удовольствие как простое удовлетворение желания? Потому что удовлетворение желания не обязательно приносит удовольствие: курильщикам хорошо известно, что далеко не каждая сигарета и даже не каждая затяжка – удовольствие. Точно так же каждый из нас знает, что одного желания жить мало, чтобы жизнь стала легкой и приятной.

Удовольствие «мы познаем как первое благо, прирожденное нам», утверждает Эпикур. Потом он, правда, добавляет: «Не всякое удовольствие следует выбирать» (Письмо к Менекею). Дело в том, что многие люди доставляют себе и другим больше зла, чем добра. Вот почему гедонизм имеет свои пределы. Разумеется, удовольствие есть «первое благо», отвечающее нашей природе, «принцип выбора одного и отказа от другого», наконец, «цель счастливой жизни» (там же). Но это справедливо далеко не для всякого удовольствия и даже не обязательно для самых сильных удовольствий. Мы вынужденно стоим перед выбором, и там, где речь идет о нас лично, нас ведет благоразумие, там, где речь идет о других людях, – мораль. Это не значит, что мы отказываемся от удовольствия, это значит лишь, что невозможно «жить с удовольствием, забыв о благоразумии, честности и справедливости» (там же, 132). Удовольствие – цель, но не путь к цели.