Чтение онлайн

В соответствии с принципом третьего исключенного, из двух взаимоисключающих суждений одно является истинным, а другое – ложным, а третьего не дано. Р или не-Р. Либо Бог – поливочный шланг, либо Бог – не поливочный шланг. Это не исключает, что он может быть чем-то еще, но это другое должно подразумевать третий вариант решения вопроса о том, является ли Бог поливочным шлангом. Вопреки распространенному мнению, принцип третьего исключенного отнюдь не служит помехой тонкости и изяществу рассуждения, компромиссу и сложности. Он служит помехой одной только глупости.

Из принципа исключенного третьего следует, что взаимоисключающие суждения не могут оба быть ложными (тогда как принцип непротиворечивости подразумевает, что они оба не могут быть истинными), так что ложность одного из них является достаточным основанием, чтобы судить об истинности второго. На этом основаны многие абсурдные утверждения, в которых истина сияет как своим присутствием, так и своим отсутствием. Ложное – зеркало истинного, как говорил Спиноза.

Стилистическая или логическая фигура, один из видов игры слов или идей.

Всякая ли стилистическая фигура является тропом? Вовсе нет. Троп основан скорее на игре со значениями слов, чем на игре с местом слова в предложении или порядком его употребления. Троп – семантическая фигура. Например, метафора и метонимия суть тропы; хиазм и аккумуляция – нет.

Философское употребление слова «троп» заимствовано из логики, а не из риторики. Троп – это вид аргумента (здесь имеет место не игра слов, а игра идей), что-то вроде фигуры мышления, своего рода расчлененное на составные части рассуждение. Например, словом «троп» называют ту или иную разновидность или фигуру силлогизма. Самые знаменитые тропы принадлежат Энесидему и Агриппе. Они выдержаны в традиции скептиков и заставляют усомниться в справедливости суждения. Троп – отличная боевая машина в войне с догматизмом. Полный список тропов приводят Диоген Лаэртий («О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов», IX) и Секст Эмпирик («Пирроновы положения», I). В сводке Энесидема представлено десять тропов, доказывающих, что всякие представления относительны и видоизменяются в зависимости от воспринимающего объекта (человек или животное, тот или иной человек, восприятие осуществляется с помощью того или иного органа чувств и т. д.), а также в зависимости от обстоятельств (местонахождения, расстояния, чистоты вещества, его количества и т. д.), отношения к представлению, частоты наблюдения и от образа жизни. У Агриппы перечень тропов выглядит более компактно и наглядно. Всего их пять: троп разногласия (и среди философов, и среди обычных людей бытует множество различных мнений, так по какой же причине следует отдавать предпочтение какому-то одному из них?); троп отступления до бесконечности (всякое доказательство должно быть доказано с помощью другого доказательства, и так до бесконечности; следовательно, окончательно доказать что бы то ни было невозможно, следовательно, все в мире сомнительно); троп относительности (ничто не может быть осмыслено само по себе, всякое представление относительно к субъекту и обстоятельствам); троп принципов (принципы суть недоказуемые гипотезы: для доказательства чего бы то ни было необходимо прежде установить некие принципы, следовательно, всякое доказательство остается сомнительным); наконец, троп диаллели или порочного круга (попытка доказательства какого-либо положения с помощью другого положения, зависимого от первого; вывод – оба положения не имеют ценности). Эти пять тропов, как и десять тропов Энесидема, имеют цель поставить под сомнение любое суждение. Обойти их невозможно, так что лучше воздерживаться от утверждений догматического характера.

Утомительная или скучная деятельность, которой занима ются ради чего-то другого. Разумеется, в труде можно находить удовольствие, труд даже можно любить. Но это все-таки труд, а не игра, потому что труд ценится не ради труда и не ради доставляемого им удовольствия, а в зависимости от ожидаемого результата (заработной платы, произведенного продукта, прогресса и т. д.), и этот результат должен оправдывать затраченные на труд усилия. Труд – не цель, а средство, и он всегда служит чему-то другому. Доказательством тому служат отпуска и заработная плата. Трудиться, конечно, надо. Но кто из нас согласится трудиться бесплатно? Кто из нас не мечтает об отдыхе, развлечениях, свободе? Труд как таковой не имеет ровно никакого значения. Вот почему за труд платят деньги. Труд – это не ценность. Вот почему он имеет свою цену.

Ценность – это нечто такое, что ценится само по себе. Любовь, щедрость, справедливость, свобода – вот это ценности. Сколько вы запросите за любовь? Тогда это будет уже не любовь, а проституция. Разве для того, чтобы быть щедрым, справедливым, свободным, вы требуете плату? Тогда это будет уже не щедрость, а эгоизм, не справедливость, а торговля, не свобода, а рабство. А за труд? Вы обязательно что-то требуете и поступаете совершенно разумно, да при этом часто клянете себя, что потребовали слишком мало.

Ценность есть нечто такое, что не продается. Как же она может иметь цену? Ценность – это цель, а не средство. Зачем любить? Зачем быть щедрым, справедливым, свободным? Ответа на эти вопросы не существует. Зачем трудиться? А вот на этот вопрос ответ есть, и не один. Чтобы зарабатывать на жизнь, чтобы приносить пользу, чтобы занять свое время, чтобы расти над собой, чтобы быть включенным в общество, чтобы доказать себе и другим, на что ты способен… Даже добровольный труд не служит исключением. Если человек трудится бесплатно, значит, он преследует какую-то свою цель (делает это ради удовольствия, в интересах группы, ради идеи человечности или ради себя). Все это означает, что труд занимает в жизни человека вполне определенное и далеко не первое место.

Но, возразят мне, длительная безработица способна обернуться для безработного настоящей трагедией! Не спорю. Но вовсе не потому, что безработный якобы чувствует ущемленным свое достоинство. Где это видано, чтобы человеческое достоинство зависело от его труда? И почему бы в таком случае не пожалеть какого-нибудь миллиардера, которому трудиться вообще не нужно – вот бедняжка! Так что дело совсем не в этом. Если все люди равны в правах и достоинстве, как мы того хотим, и совершенно правильно хотим, то никак нельзя согласиться с тем, чтобы достоинство каждого из них измерялось пропорционально количеству затраченного им труда, ибо это количество, разумеется, далеко не одинаково. Безработица – большое несчастье, это очевидно, но вовсе не из-за отсутствия труда, а из-за отсутствия денег, вытекающей из этого нищеты, изоляции и отчуждения от общества. Что лучше – жить на проценты с капитала или прозябать на минимальную зарплату? То-то и оно. Вот вам и важность труда.

Аристотель – мыслитель, обладавший гениальным чувством здравого смысла, сказал по этому поводу следующее: «Труд стремится к отдыху, а не отдых к труду». В самом деле, мы вовсе не потому отдыхаем в выходные, что копим силы для труда на всю будущую неделю. И в отпуск мы уходим вовсе не потому, что нашим боссам хочется, чтобы весь следующий год мы трудились еще лучше. Все происходит с точностью «до наоборот». Мы трудимся, чтобы зарабатывать себе на жизнь и отдых, чтобы по вечерам, в выходные, в отпуске иметь возможность отдыхать и развлекаться. Одним словом, мы работаем, чтобы жить. Но жить, чтобы работать – для этого надо быть сумасшедшим.

«Я еще не встречала ни одного человека, – сказала мне как-то одна медсестра, – который перед смертью пожалел бы, что не доработал лишнего часа». Зато сколько тех, кто горько сетует перед смертью, что мало уделял времени детям, что мало видел, мало размышлял, мало любил!

В школах существует «урок труда». Но мало кто знает, что в Библии слово «труд» употребляется как синоним слова «пытка». Конечно, сегодня дела обстоят не так драматично. Этим мы обязаны прогрессу, в том числе развитию техники, и профсоюзной борьбе. Но из этого отнюдь не следует, что нужно совершить поворот на 180о и превращать труд в награду или ценность. Снова повторяю, труд – это средство, и его значение определяется в зависимости от его результатов. Труд оценивается в денежном эквиваленте, но далеко не всегда и далеко не только в нем. Ведь труд появился намного раньше, чем деньги. А разве мало бесплатного труда? Человечество, как учит Маркс, должно прежде всего произвести средства для собственного существования, чего невозможно достичь без преобразования природы и самого себя, то есть без труда. Воздействуя трудом «на внешнюю природу и изменяя ее, – подчеркивает Маркс, – он (человек) в то же время изменяет свою собственную природу. Он развивает дремлющие в ней силы и подчиняет игру этих сил своей собственной власти» («Капитал», том I, глава 5). Гуманизируя мир, человек и сам очеловечивается. Но ценность имеет человечность, а вовсе не труд. Вот почему стоит труду из средства превратиться в цель, как он становится бесчеловечным. Маркс называл это явление отчуждением. Отчуждение наступает, когда вместо самоутверждения в процессе труда имеет место самоотрицание работника.

Тело существа, в котором остановилась жизнь. На практике и в прямом смысле слово употребляется только по отношению к животным (включая человека). Труп – это реальная смерть, или реальная форма смерти, что, вопреки Эпикуру, отделяет ее от чистого небытия. Впрочем, существо дела от этого не меняется, а существо это есть жизнь. Смерть избавит меня от моего трупа намного раньше, чем об этом позаботятся черви.

Недостаток храбрости; не чувство страха, а неспособность преодолеть страх и противостоять ему. Трусость это пособничество собственной боязливости, нечто вроде подчинения самому себе. Характерные для труса реакции – бежать или крепко зажмурить глаза. В своем выступлении от 27 мая 1909 года Ален сказал, что «слово “трус” – самое серьезное из оскорблений». В принципе с этим трудно не согласиться, во всяком случае когда речь идет об отношениях между людьми, хотя есть в этом своя странность. Ведь можно быть трусом, не будучи ни злым, ни жестоким, и можно быть злым и жестоким, не будучи трусом. Между тем злоба и жестокость явно более предосудительные пороки, чем простая трусость. Сколько мерзавцев способны проявить смелость? Сколько порядочных людей трусят? И разве не факт, что миллионы французов, трусливо мирившихся с немецкой оккупацией, все-таки несут меньшую вину, чем самые отважные из нацистов и коллаборационистов? Но почему же тогда это оскорбление ранит нас так больно? Потому что нет добродетели без храбрости, отвечает Ален. Оскорбление в трусости задевает больнее всего потому, что оно глобально и не оставляет человеку шансов на самоуважение. Порядочный человек может струсить в каком-либо конкретном случае. Но если он постоянно ведет себя как трус, он перестает быть «порядочным», какой бы смысл мы ни вкладывали в это слово. Страх мешает ему быть щедрым или справедливым и даже искренним и любящим. Ведь все это вещи рискованные, а значит, без смелости не обойтись. Тот, кто полностью отдается собственному страху, не способен даже к осторожности – вечно убегать и жить зажмурившись так же неосторожно, как совершать смелые поступки.