Чтение онлайн

Предшествующий всякому предикативному суждению, т. е. присвоению объекту предиката. Если бы чего-то такого не было, скажем, в ощущении, то о чем мы могли бы судить? Лишь благодаря молчанию возможна речь.

Оценка, вынесенная заранее, то есть до того. До чего именно? До настоящего и взвешенного обдумывания. Предрассудок – классический уничижительный синоним предвзятого мнения (именно в этом смысле его употребляет Декарт).

Сила предрассудков связана с тем, что «все мы, прежде чем повзрослеть, были детьми», и начали думать задолго до того, как научились размышлять (если допустить, что мы этому все-таки научились). Декарт считал верным средством борьбы с предрассудками сомнение и метод. Тем не менее нельзя не отметить, что картезианство в конце концов послужило к оправданию большинства предрассудков своего времени. Взрослые, в том числе и великие люди, все равно в чем-то остаются детьми.

Предсказывать значит заранее сообщать о том, что будет, полагаясь на знание, полученное мистическим или сверхъестественным путем (в отличие от предвидения). Свойство пророков и дураков.

Один из трех структурных компонентов первой топики Фрейда. Вопреки бытующему мнению предсознание – не посредник между сознанием и бессознательным (удачнее термин «подсознание», который появился уже после Фрейда) и не «шлюзовая камера» между тем и другим. Предсознание составляет единую систему с сознанием (система Пр-С), отделенную от бессознательного (Бс) вытеснением и сопротивлением. Что такое предсознание? Совокупность всего того, что может быть сознаваемо (без преодоления преград, воздвигаемых бессознательным), но в данный момент не сознается. Сознание есть низшая и крайняя точка предсознания. Возьмем, например, такие факты, как дата вашего рождения, имя вашего мужа (жены) или цвет ваших глаз. Скорее всего, 20 секунд назад эти данные пребывали вне поля вашего сознания, но теперь они возникли в этом поле (совершили переход из предсознания в сознание), причем для этого не понадобилось преодолеть какую-либо цензуру подсознания. Именно так и выглядит предсознание – это гигантский, во всяком случае по нашим масштабам, и бесформенный зал ожидания, из которого время от времени мы вскакиваем в маленький поезд сознания. Рельсы, если верить Фрейду, проложило бессознательное. Но эти рельсы пересекают мир, и его-то мы и видим из окошка. E pericoloso ma buono sporgersi (Высовываться опасно, но полезно (итал.). – Прим. пер.).

Все, что представляется в уме, все, что ум способен себе представить, – образ, воспоминание, идея, фантазия. Все это суть представления. Именно поэтому Шопенгауэр и говорит: «Мир есть мое представление». Мы ничего не знаем о мире, кроме того что ощущаем и о чем думаем.

Однако если бы в мире существовали только представления, что они могли представлять?

Отказ в уважении или внимании. Так, можно презирать опасность или условности. Чаще, однако, слово употребляется по отношению к человеческому существу. Презирать кого-нибудь значит отказывать ему в уважении, которое мы обычно должны испытывать к ближнему, либо потому, что считаем его недостойным, либо потому, что не способны – обоснованно или без всяких на то оснований – воспринимать его как равного себе. Следует отметить, что, если все люди равны в правах и достоинстве, презрение всегда несправедливо, следовательно, заслуживает только одного – презрения.

Переход на более высокий уровень либо выход в запредельное пространство. В философии словом «преодоление» чаще всего переводят предложенный Гегелем термин aufhebung – переход, при котором имеет место одновременно уничтожение и сохранение преодолеваемого. Так, дуб есть преодоление желудя (он уничтожает желудь как таковой, но сохраняет его в виде дерева), а становление – преодоление противостояния между бытием и небытием. Это процесс отрицания и синтеза: happy end диалектики, которая вообще-то бесконечна.

Грубое и целенаправленное притеснение. Притеснять можно целый народ; подвергать преследованиям – только какое-либо меньшинство. Например, в католической Франции преследованиям подвергались протестанты, в христианской Европе – евреи. Преследование – вооруженная рука фанатизма или расизма.

Больше, чем провинность или нарушение; вопервых, потому, что преступление – это одновременно и то и другое (тогда как не всякая провинность – нарушение и не всякое нарушение – провинность); во-вторых, в силу своей тяжести. Преступление есть грубое попрание права и морали в их наиболее существенной части. Вот почему безусловным примером преступления является убийство, а самым тяжким преступлением – преступление против человечества.

Совокупность преступлений и правонарушений, рассматриваемая с социологической точки зрения. Преступные элементы являют собой часть общества. Как и все остальные, они живут – хорошо или плохо – внутри общества, подчиняются, в той или иной мере, его законам, используют к своей выгоде его особенности, одним словом, являют собой сколок с общества. Совершая правонарушение, сегодняшний преступник ставит себя вне закона, однако нельзя сказать, чтобы он руководствовался при этом какой-либо идейной «программой»; его цель – обогащение, а то и просто стремление кое-как выжить. Кто такой преступник – виновник или жертва? Я думаю, что чаще всего и то и другое одновременно. Вот почему наказание преступлений столь же необходимо, сколь и недостаточно.

Сегодня много говорят о подростковой преступности. Большая часть правонарушителей-подростков «успокаивается», стоит им повзрослеть, завести семью и детей. Настоящие преступники – это те, кто никогда не «успокаивается». Руссо, живи он в наше время, сказал бы, что их необходимо сажать в тюрьму, чтобы принудить к свободе. К сожалению, преступники редко читают Руссо, а свободными чувствуют себя как раз не в тюрьме, а за ее стенами.

Если память меня не подводит, я, кажется, впервые пишу это слово. Между тем Вольтер включил его в свой «Философский словарь», что, конечно, многое говорит о времени, в которое он жил, как и о том, насколько оно отличалось от нашего. Sic transit gloria Dei… (Так проходит Божья слава (лат.). – Прим. пер.).

Так что же такое пресуществление? Преобразование одной субстанции в другую, в частности преобразование хлеба и вина во время таинства евхаристии в плоть и кровь Христа. Что за абсурд, воскликнет кое-кто! Именно так думал и Вольтер, поражавшийся не только тому, что «вино, претворенное в кровь, на вкус остается все тем же вином, а хлеб, претворенный в плоть, на вкус остается все тем же хлебом», но и тому, что верующие готовы «есть и пить собственного бога, а потом испражняться и мочиться собственным богом». Вполне понятное удивление человека, столкнувшегося с чем-то совершенно непонятным. Впрочем, как сказал Паскаль, чем стала бы религия, если бы в ней не было ничего удивительного и все было бы понятно? Для искренне верующих католиков (как и для православных. – Прим. ред.) это вовсе не абсурд, а таинство и чудо. Собственно говоря, почему бы и нет? Если Бог сумел создать мир, стоит ли придираться к мелким частностям? Странно другое. Почему Вольтера, в принципе считавшего факт сотворения мира вполне правдоподобным, так уж шокировало реальное присутствие Христа в хлебе и вине? Вот если бы он создал что-то из ничего, тогда я тоже счел бы пресуществление поразительной вещью.

Легкость, возникающая в результате повторения. Еще Аристотель заметил, что часто выполняемое действие становится почти инстинктивным («Риторика», I, 11). Поэтому мы и говорим: привычка – вторая натура. Это и в самом деле нечто вроде приобретенной натуры, которая исправляет или замещает то, что заложено природой. Неясно только, как наблюдательно заметил Паскаль, является ли сама эта природа первой привычкой («Мысли», 126–93).

Уменьшая трудности, привычка делает не таким необходимым участие в действии сознания. Иногда она способна вовсе обходиться без него, предоставляя тело, так сказать, самому себе. Это «нерассуждающая непосредственность» (Равессон (204), «О привычке»), позволяющая думать о чем-нибудь другом. Так виртуоз, свободный от необходимости читать ноты, думает только о музыке.