Чтение онлайн

Наука о войне (от греческого polemos). Еще никогда и никому полемология не помешала развязать войну, как не помогла и уклониться от войны, и выиграть ее. Стратегия является не столько прикладным аспектом полемологии, сколько одним из объектов ее изучения. Мир – не столько внешним по отношению к ней явлением (любой мир подразумевает возможность войны), сколько одной из ставок в ведущейся игре.

Вера во многих богов. Почему бы, собственно, и нет? Трудности начинаются вместе с желанием назвать их поименно и представить в виде списка (должен он быть конечным или бесконечным?), не утратив при этом веры в них. Если Бог один, его уникальность делает его самодостаточным. Но если богов много? Как различать их между собой? Как их распознавать? И зачем в них верить? Чаще всего такие боги являют собой персонализированные естественные силы, страсти или абстрактные понятия, например в рамках анимизма. Есть бог ветра и бог любви, бог войны, бог неба и океана; есть бог вина, плодородия и гнева, не говоря уже о богах ремесленников, национальных или этнических божествах. Почему бы не быть богу земного притяжения? Богу банкиров? Богу 14-го парижского округа?

Сегодня в некоторых кругах считается хорошим тоном видеть в политеизме своего рода школу плюрализма и терпимости. Действительно, древние римляне, например, относились к иноземным богам скорее доброжелательно, делая исключение лишь для одного из них (надо же, как интересно!) и именно того, который выступил с претензией на единственность. Вот его поклонников бросали в клетки ко львам и жгли на кострах. Наше почтение терпимости, терпимой исключительно к себе подобным! Кстати сказать, политеизм нисколько не помешал древним грекам казнить Ифигению и Сократа, мало того, именно он и подтолкнул их к убийству. Религия отнюдь не дожидалась наступления монотеизма, чтобы, как говорил Лукреций, служить поставщицей преступлений.

Мне возразят, что число жертв атеистов никак не меньше, а может быть, и больше. Увы, это правда. Но это справедливо только для тех случаев, когда атеизм сам выступал как религия (истории или государства) или мессианизм (пролетариата). Следовательно, беда не в отсутствии религиозного сознания, а в избытке веры. Костры возжигают самые восторженные ее сторонники. Политеизм, если он подлинный, сам рождает противоядие – невозможно воспринимать чересчур всерьез весь этот многочисленный сонм богов, в которых к тому же слишком много человеческого. Политеизм – разменная монета абсолюта. Выворачивайте-ка, люди добрые, свои карманы.

Все, что касается жизни полиса, в частности управления конфликтами, расстановки сил и власти. Значит ли это, что политика равнозначна войне? Нет, политика скорее стремится избежать войны и преодолеть опасность ее возникновения. Политика есть управление невоенными средствами антагонизмами, союзами, отношениями господства, подчинения или повиновения. Вот почему она необходима. Мы живем вместе, в одной стране (внутренняя политика), на одной планете (международная политика), наши интересы не всегда сходятся, наши точки зрения различны, как различна и наша история. Эгоизм среди нас правит бал, как и страх, как и непонимание. Разве не нормально, что мы чаще ощущаем друг друга врагами и соперниками, чем друзьями и союзниками? Отсюда множество конфликтов – между отдельными людьми, между классами, между государствами, отсюда и постоянная угроза войны. «Люди скорее следуют руководству слепого желания, чем разума», – говорит Спиноза, поэтому они «влекутся врозь и друг другу враждебны» («Политический трактат», глава II, § 5 и § 14). За 20 веков до него о том же говорил Эпикур: «Человек по природе не предрасположен ни к жизни в обществе, ни к мягкости нравов» (цит. по: Темистий, «Речи», XXVI). История с тех пор не дает особого повода усомниться в его словах, а политика это и есть история в настоящем времени. Разве мало вокруг нас несправедливости? Разве мало творится ужасов? Но мы все равно стремимся к миру и солидарности, потому что это в наших общих интересах. Ни мир, ни солидарность никогда не бывают заданы изначально, за них всегда приходится бороться, их приходится защищать и укреплять. Для этого и нужны партии, профсоюзы, выборы и т. д. Для этого и нужны государства. Для этого и нужна политика. Ее цель – добиться сближения интересов, что подразумевает умение идти на компромисс, и способствовать установлению мира, без которого невозможны ни свобода, ни справедливость. Так что же такое политика? Это общественная жизнь, протекающая в конфликтах при господстве государства и в то же время при контроле над ним (внутренняя политика), жизнь между государствами и под их защитой (международная политика); это искусство брать, удерживать и использовать власть. Это также искусство делиться властью, но лишь потому, что иных способов брать власть и удерживать ее не существует.

Силы порядка, создаваемые в городе (полисе). Из этого следует, что республиканский порядок без полиции быстро ослабевает, вернее, очень скоро вообще не остается ни порядка, ни республики. Это не значит, разумеется, что всякая полиция – благо; это значит лишь, что в гражданском обществе без полиции не обойтись. Согласно прекрасной старинной традиции полицейских часто называют стражами мира. И если наш мир таков, что для его сохранения необходима сила, – что ж, тем хуже для нас. Мы бы, конечно, предпочли бы обходиться любовью, справедливостью и простой вежливостью. Но в реальности этого нет. Вот почему нужна полиция – чтобы сила оставалась на стороне закона, иначе и любовь, и справедливость, и вежливость вынуждены будут склониться перед хулиганьем и власть имущими, – до тех пор, пока они вовсе не исчезнут.

Положение причисляют к одной из 10 категорий Аристотеля. В этом случае оно обозначает то же, что место или позиция (Место и Позиция). В распространенном смысле положением какого-либо существа называют долю занимаемого им пространства-времени (его собственное здесь-и-сейчас), следовательно, здесь учитывается и его окружение, и занимаемое им место в иерархии. Говоря о человеческих существах, под положением подразумевают также и принадлежащую этому существу роль. Например, если про кого-то говорят, что он занимает «хорошее положение», это означает не столько место или профессию, сколько функцию, некий ранг в общественной или профессиональной иерархии. Вместе с тем в философском лексиконе слово «положение» все больше трактуется в том смысле, который придавал ему Сартр. Находиться в каком-либо положении означает подчиняться определенному числу заданных принуждений, которые мы не вольны выбирать (например, быть в положении мужчины или женщины, высокого или низкорослого человека, человека с мелкобуржуазным или пролетарским происхождением, уроженца той или иной страны, живущего в ту или иную эпоху и т. д.), но с которыми не обязаны мириться. Положение человека, пишет Сартр, это двойственный феномен, ибо оно является «совместным продуктом случайности в себе и свободы». В конечном счете выходит, что это наш жребий. Ведь всегда есть мир, окружение, принуждения и преграды. И всегда есть возможность либо пытаться их преодолеть, либо повернуться к ним спиной. Сартр называет это «парадоксом свободы». «Свобода проявляется только в положении, а положение создается только благодаря свободе» («Бытие и ничто», IV, I, 2). А как быть с самой свободой? Она ведь не может быть ни заданной, ни обусловленной чем-то заданным («заданное может продуцировать только заданное»). Свобода не есть бытие и не может быть определена чем-то существующим. Она есть ничто и потенциальная возможность обращения в ничто; она неподвластна бытию уже в силу того, что осознает бытие и ставит перед собой цель. Вообще говоря, это очень удобно. Достаточно назвать «положением» все, что человеческая наука именует проявлениями детерминизма (человеческое тело, бессознательное, образование, социальную среду и т. д.), и мы имеем свободу воли. Впрочем, остается невыясненным вопрос, почему я выбираю то, что я выбираю. Если я есть то, что я есть (потому что другой на моем месте выбрал бы другое), значит, всякий выбор детерминирован чем-то, что я не выбирал. В таком случае для спасения понятия свободы потребуется объяснять мой выбор не тем, что я есть, но тем, чем я не являюсь, – и тогда свобода прочно встает на ноги, т. е. обращается в ничто. Что такое бытие в положении? Это постоянная конфронтация ничто с определенным, но не определяющим бытием (потому что определение может относиться к бытию, а к ничто не может), а мы вольны мириться с этим или не мириться. Следовательно, положение – это объективный коррелят (определенный, но не определяющий) моей субъективности, или собственное бытие моего ничто.

Как видим, понятие свободы оказывается «спасенным» только в приложении к тому, кто не-есть-то-что-он-есть-и-есть-то-чем-он-не-является, иными словами, к тому, кто неподвластен или думает, что неподвластен, принципу тождества. Для того, кто есть то, что он есть, и не есть то, чем он не является (то есть является существом, а не ничто), положение – это не более чем способ выражения, детерминизм, не желающий называться своим именем.

Интеллектуальное осознание, осмысление. Понимать значит как бы познать изнутри структуру и смысл рассматриваемого объекта, т. е. узнать, из чего он состоит, как он действует, для чего он нужен, и быть способным это объяснить.

Иногда различают объяснение как познание внешних причин и понимание как познание внутреннего смысла объекта (то, что Ясперс (199) называет его «психологической интерпретацией»). Тогда естественные науки следует отнести к разряду объясняющих, а гуманитарные, во всяком случае некоторые из них, – к разряду понимающих. Я не уверен, что подобное разделение может быть осмыслено до логического конца, но все же оно задает определенное направление мысли, точнее, даже два направления. Понять текст значит узнать, что именно хотел сказать его автор (постичь его смысл). Объяснить текст значит узнать, почему (по каким причинам) автор его создал и именно в этом виде, а не в каком-либо ином. Понять бред значит ухватить содержащийся в нем смысл. Объяснить бред – установить вызвавшие его причины. Оба этих подхода правомерны, но ни один из них не способен заменить второй. Смысл никогда не является причиной, а всегда – следствием. Объяснение может помочь пониманию, но одного понимания никогда не достаточно для объяснения.

В приложении к человеческому поведению понимание обычно подразумевает и прощение. «Осуждение, по всей очевидности, основано на непонимании, – утверждает Мальро (200), – ибо если бы мы понимали, то не смогли бы судить». Именно в таком духе мыслил Спиноза, а может быть, это и есть выражение духа как такового: «Non ridere, non lugere, neque detestari, sed intelligere» («Не смеяться, не плакать, не ненавидеть, а понимать»).

Однако это не избавляет нас от необходимости судить, ибо иначе мы не могли бы действовать. Это лишь не позволяет нам сводить суждение к пониманию. Различие порядков: понимание принадлежит области истины; суждение – области ценности. Понять безумца – еще не причина, чтобы вместе с ним нести бред и отказываться от здоровья, а в крайнем случае – позволять ему наносить вред себе и окружающим. Понять расиста – не причина, чтобы отказаться от борьбы против расизма; напротив, такое понимание помогает нам вести против него более разумную и эффективную борьбу, не ослепленную ненавистью.

Абстрактная или обобщенная идея, чаще всего рассматриваемая как данность языка или мышления.

Этим понятие (которое даже этимологически не требует труда для познания или распознания, т. е. понимания) отличается от концепта (который вначале нужно осмыслить). Концепт есть результат умственных усилий; понятие – скорее условие этих усилий. Концепт может служить инструментом, но вначале он должен быть создан. Понятие – скорее материал или отправная точка размышления. Концепт принадлежит сфере науки, в частности философии; понятие – всеобщее достояние.