Чтение онлайн

Кабанис и Дестют де Траси подчеркивают, что последствия привычки неоднозначны. Они могут как способствовать развитию способности, так и мешать ему. Тренированное ухо слышит то, что недоступно другим; развитое обоняние способно улавливать запахи, не различимые для других. В то же самое время привычный шум или постоянный запах в конце концов перестают нами восприниматься. «Привычка усиливает все активные навыки, – отмечал еще Юм, – но ослабляет пассивные» («Трактат о человеческой природе», книга II, часть 3, глава 5; судя по всему, эта идея заимствована им у Джозефа Батлера (205)). Именно этим, по мнению Мен де Бирана, объясняется различие между пассивными (чувства: видеть, слышать, обонять, испытывать прикосновение) и активными (ощущения: смотреть, слушать, нюхать, трогать) впечатлениями. Первые привычка ослабляет или делает менее четкими; вторые оживляет и делает более точными. В результате мы хуже слышим (например, тиканье будильника или дорожный шум), но лучше слушаем (например, музыку или подсказку). Таким образом, привычка может служить «реактивом», способным осуществить внутри нас «реакцию диссоциации», т. е. разложения на пассивное (то, что Мен де Биран связывает с телом) и активное (то, что связано с нашим Я или волей) («О влиянии привычки», гл. I и II). В этом пункте тема привычки, первоначально трактуемая Кондиль-яком и Юмом в духе эмпиризма, переходит в плоскость спиритуализма. Эта тенденция продолжается вплоть до Равессона, который указывает: «Человеческая восприимчивость снижается, непосредственность восприятия увеличивается – таков общий закон привычки» (Равессон, указ. соч., II). Дух как будто спускается к природе, или природная непосредственность становится духом. Что это, проявление дуализма? Не уверен. Спиритуализма? Это лишь одно из возможных объяснений. Не исключено, а может быть, и более верно, что душа есть не более чем привычка тела.

Согласно Спинозе, видоизменение субстанции или тела (напомним читателю о необходимости различать понятия affectio (привязанность) и affectus (аффект)). Впрочем, подобные тонкости по-настоящему интересуют только специалистов. В повседневном языке привязанностью обычно называют особый вид аффекта – исключительно нежную любовь без страсти, без бурных проявлений, без ревности. Присутствует ли в привязанности желание? Не обязательно.

Иногда желание действительно возникает на фоне привязанности, иногда – не возникает, но нельзя сказать, что оно обусловлено привязанностью. Правда, бывает и так, что привязанность возникает на фоне желания.

Привязанность может распространяться сразу на нескольких людей, но все же не на все человечество в целом (в этом ее отличие от милосердия). Чаще всего привязанность проявляется внутри семьи и в отношениях, напоминающих семейные. Это любовь к родным и близким, род нежной дружбы.

Знак, основанный на отношении каузальности; доступный к восприятию факт, отсылающий к другому, обычно не доступному к восприятию, который он включает в себя или о котором сообщает, так что в результате мы используем первый в качестве знака второго. Симптом есть признак заболевания; тяжелые черные тучи могут быть признаком надвигающейся грозы. Однако ни высокая температура, ни тучи сами по себе ни о чем не говорят; их заставляет «говорить» наша интерпретация. Следовательно, признак является знаком лишь для нас; сам по себе он не значит ничего, и именно мы наполняем его смыслом. Итак, признак это доступный к восприятию факт интерпретации, т. е. значимый факт, не имеющий собственного значения.

Признаваться в чем-либо значит высказывать о себе повинную правду, вернее (потому что правда не может быть виноватой), правду о собственной вине или о том, что принимаешь за свою вину.

Признание предполагает по меньшей мере осознание вины. Герои Сопротивления, вынужденные говорить под пыткой, ни в чем не признавались: они ломались и выдавали свои секреты, как это на их месте сделал бы почти каждый из нас, в чем впоследствии некоторые из них как раз и признавались. Зато не исключено, что во время московских процессов некоторые из коммунистов действительно признавались в предъявленных им обвинениях: просто-напросто кому-то удалось их убедить, что инакомыслие является преступлением.

Не следует путать признание с исповедью. Во-первых, признание может быть публичным, во-вторых, исповедь может быть невинной. Признаваться значит признавать свою вину, т. е. продемонстрировать дурные намерения и добросовестность. Признание лучше лицемерия, которое демонстрирует добрые намерения и недобросовестность. Но иногда молчание лучше признания.

Авантюра, интересная и сопряженная с риском история – чаще всего тем более интересная, чем больше в ней риска. Этимологически «приключение» – то, что должно приключиться. Однако настоящим приключением может быть лишь что-то неожиданное, что-то такое, что уже происходит, но кончится неизвестно чем, оставаясь полным случайностей и непредвиденных поворотов событий. Приключение – нечто вроде незавершенной судьбы.

Если мы говорим о любовном приключении, то имеем в виду не имеющие перспективы отношения между мужчиной и женщиной. Однако утверждать это можно, только когда приключение завершится. Разве найдется человек, уже в начале приключения уверенный, что оно не перевернет всю его жизнь? В этом различие между приключением, всегда сопряженным с известным риском, и везением, не подразумевающим никакого риска, в том числе для чувств. Приключения не бывает без опасности. Вот почему жизнь – приключение, и притом единственно возможное приключение.

Минимальная степень стыдливости, накладываемая на нас обществом. Благопристойность связана не столько с моралью, сколько с вежливостью – внешней благопристойности вполне достаточно, чтобы выглядеть пристойно.

Оба эти слова часто употребляются как синонимы, обозначая то, что стоит на первом месте, имеет наибольшую важность или наивысшую ценность. Я все же предпочитаю проводить между ними различие. Понятие «на первом месте» имеет смысл только в контексте известного порядка, и хотя в Писании говорится, что первые будут последними, подобное реже происходит по причине резкого внутреннего изменения (бедный разбогател, а богач разорился), чем в силу смены точки зрения на две иерархические системы. Особенно это проявляется при переходе от теории к практике, от истины к ценности, от порядка причин к порядку целей. Наиболее важное с точки зрения бытия или познания совсем не обязательно – и даже, как мне кажется, реже всего – является наиболее ценным с точки зрения субъекта или оценки. Например, быть материалистом значит утверждать примат материи. Но поскольку материализм это философское учение, он не может отречься от первенства мышления или духа. Маркс, провозгласивший примат экономики, насколько мне известно, отнюдь не подчинил деньгам собственную жизнь и не стал ни банкиром, ни продажным человеком. Фрейд, выдвинувший тезис о примате сексуальности и бессознательного, в своем существовании руководствовался отнюдь не этим; он не был ни идиотом, ни развратником, а искусство и здравомыслие ставил выше секса и оговорок. У Маркса, кстати сказать, эта позиция находит выражение в определении понятия идеологии, у Фрейда – сублимации. Пусть идеология, как говорил тот же Маркс, это камера обскура, в которой образ действительности выглядит перевернутым с ног на голову (нижнее становится высшим, а высшее – низшим, как в темной камере старинных фотоаппаратов), это еще не причина, чтобы обходиться без идеологии. И если всякая ценность есть результат сублимации, как считал Фрейд, это еще не причина отказываться от искусства, нравственности или политики. Следовательно, понятие примата-первенства должно быть разделено на два не только разных, но противоположных концепта, которые можно было бы определить следующим образом. Под приматом я понимаю то, что в нисходящем порядке определений является объективно наиболее важным; под первенством – то, что в восходящем порядке оценок субъективно представляется наиболее ценным. Концепт примата является онтологическим или пояснительным; это порядок причинно-следственных связей и познания, стремящийся к наибольшей глубине и основательности; концепт первенства – нормативным или практическим; это порядок ценностей и целей, стремящийся к наилучшему или наиболее высокому. Первый нужен, чтобы понимать; второй – чтобы выносить суждение и действовать.

Для философии материализма различие между этими двумя точками зрения является основополагающим. Как справедливо заметил в этой связи Конт, быть материалистом значит объяснять высшее через низшее. Что, добавим, отнюдь не подразумевает отказа от высшего или преклонения перед низшим. Мы объясняем мышление деятельностью мозга, но не собираемся по этой причине отказываться от мышления или сводить всякую истину к нейробиологии (ибо в этом случае и сама нейробиология станет невозможной, немыслимой: ложная идея в мозгу так же реальна, как истинная). Если жизнь объясняется через неживую материю, это не причина, чтобы отречься от жизни или свести свою жизнь к чисто физическому существованию (ибо в этом случае понятие биоэтики утратит смысл, а физика обесценится: дурак так же материален, как профессор физики). Следовательно, необходимо различать, с одной стороны, то, что относится к познанию и причинам, и с другой – то, что относится к оценочному суждению или действию. Отсюда мы получаем два различных подхода – теоретический, нацеленный на объективность, и практический, проявляющий себя как субъективизм. То, что с первой точки зрения оказывается наиболее важным (материя, причинно-следственные связи или определения), никогда не бывает наиболее ценным со второй (дух, иерархия конечных целей или ценностей), и наоборот. Вот почему в своей книге «Миф об Икаре» я представляю материализм как главным образом восходящую систему взглядов: от примата (материи, природы, экономики, силы, сексуальности, бессознательного, тела, реальности, мира и т. д.) к первенству (мышления, культуры, политики, права, любви, сознания, души, идеала, смысла и т. д.). Отвергнув примат, мы перестаем быть материалистами; отвергнув первенство – философами, потому что в этом случае встаем на защиту вульгарного и дряхлого материализма. В первом случае это равнозначно тому, чтобы встать на колени, во втором – тому, чтобы просто лечь на землю.

Поскольку логика обоих понятий – примата и первенства – противоположна, мы, понятно, имеем дело с диалектикой. И, если это действительно диалектика, а не простая алогичность, необходимо понять, как они сопрягаются между собой. Как совершить переход от одной точки зрения к другой? И что лежит между приматом и первенством? Этот переход совершается вместе с восходящим движением желания от одного (примата примата, что означает: все исходит от тела, включая и само желание) к другому (первенству первенства, что означает: все, что имеет какую-то ценность, включая тело, ценно лишь по отношению к духу). Эпикур, например, говорит: «Основанием всякого блага является удовольствие утробы» (именно к нему на причинно-следственном уровне сводятся «все духовные блага и высшие ценности»); но, несмотря на это, удовольствия души (дружба, философия, мудрость) все же стоят выше него, именно от них, а не от телесных наслаждений, зависят наше достоинство, наша свобода и наше счастье. А вот что говорит Маркс: экономике, бесспорно, принадлежит определяющая роль, однако действия людей зависят только от того идеологического представления, которое у них сложилось об обществе и о себе (борец за коммунизм и головорез, готовый служить тому, кто больше заплатит, отнюдь не одно и то же). Теперь послушаем Фрейда. Теория психоанализа утверждает примат бессознательного и сексуальности, однако на практике она учит нас освобождению, хотя бы частичному, от того и другого во имя высших ценностей (каковые сами являются результатом подавленной сексуальности, но с помощью «сверх-Я» подвергают ее оценке и стремятся от нее освободиться; никакое лечение не будет эффективным, настаивает Фрейд, без «любви к истине», возможно, также объясняемой бессознательным, но вместе с тем стремящейся к максимальному увеличению доли сознания и свободы). Итак, все исходит из тела, экономики и «оно», но высшие ценности устанавливают дух, идеология и воспитание, и именно к этим ценностям мы стремимся, по меньшей мере, сознательно, ибо только они придают смысл, пусть относительный и неполный, нашей жизни. На мой взгляд, миф об Икаре символизирует как раз такое восхождение, о чем я писал в своей первой книге. Икар пребывает пленником горизонтального лабиринта (объективно все стоит друг друга и ничто ничего не стоит), но создает (примат действия, первенство творения) с помощью отца (всякое желание определено нашей биографией – примат истории и первенство верности) крылья желания и на них устремляется в полет. «Вопреки идеалистической немецкой философии, спускающейся с небес на землю, – писали Маркс и Энгельс, – здесь, напротив, происходит подъем с земли на небо» («Немецкая идеология», I). Но этот подъем необходимо совершить, т. е. перейти от примата к первенству – от желания (как способности) к желаемому (как ценности).

Желание это есть усилие (conatus), напряжение, акт. Чтобы перейти от примата к первенству, этого надо захотеть. Стоит только ослабить усилие, забыть о своем желании, отдаться усталости – и перед нами оказывается один плоский, вялый материализм, материализм нисходящий, следовательно, не способный (ведь мудрость есть идеал) быть (или стать) философией. Указанная диалектика, справедливая на уровне мира, так же справедлива и на уровне общества. Я уже пояснял в другом месте, что различаю в нем четыре различных порядка: научно-технический (включая экономику), юридически-политический, нравственный и этический (порядок любви). Каждый из этих порядков обладает собственной логикой и внутренней связностью, но является обусловленным предшествующим, оцениваемым извне и ограниченным последующим порядком. Это позволяет нам расположить их снизу вверх в виде топики. И тогда мы обнаружим здесь диалектику примата и первенства, но не в виде простой восходящей иерархии, что было бы слишком примитивно, а следуя двояконаправленному движению – восходящему и нисходящему, образующему как бы две перекрещивающиеся иерархические системы: то, что субъективно дороже всего ценится индивидуумом, никогда объективно не бывает самым важным для группы, и наоборот. Таким образом, восходящая иерархия приматов добавляется к нисходящей цепочке первенств, не уничтожая ее. И действительно, каждый из порядков является определяющим для ближайшего высшего порядка, создавая ему возможные условия, и регулятором ближайшего низшего порядка, ограничивая его и пытаясь придать ему смысл или направление. Следовательно, для понимания одного порядка мы должны принять во внимание низшие порядки; но составить о нем суждение можем только со ссылкой на высшие порядки. Теперь мы можем сделать вывод (глядя с двух разных точек зрения) о примате экономики и первенстве политики (между порядками 1 и 2); о примате политики и первенстве нравственности (между порядками 2 и 3); о примате нравственности и первенстве любви (между порядками 3 и 4). Всякое смешение этих порядков, как мог бы сказать Паскаль, нелепо или ведет к тирании. Оно может быть двух видов: подчинение данного порядка с присущими ему ценностями нижнему порядку (это будет варварство с его отказом признавать первенства) или разрушение данного порядка с присущими ему противоречиями во имя высшего порядка (это будет то, что я называю сверхдуховностью с ее забвением примата).