Чтение онлайн

Так что же такое прагматизм? Учение, отвечает Пирс, для которого концепция объекта и концепция его возможных следствий тождественны. Знать, что такое огонь или земное притяжение, означает знать, какие следствия производят то и другое. Таким образом, идея есть не более чем гипотеза, которую для оценки необходимо подвергнуть экспериментальной проверке; нет никакого смысла считать ее истинной, если это не подтверждается следствиями. Следовательно, для прагматика истина это и в самом деле то, что приносит успех, но не в меркантильном смысле слова («то, за что можно получить плату»), а то, что успешно выдерживает проверку опытом. Истина – не абсолют, а гипотеза, нуждающаяся в доказательствах.

Аналогичный ход рассуждения приложим и к области политики. Эффективная несправедливость, как мы указываем в другом месте (Прагматик), остается несправедливостью. Но, возразит нам прагматик, если справедливость не эффективна, что же в ней остается справедливого? И разве не лучше подвергать наши идеи испытанию реальностью, чем подгонять реальность под некую заданную идею, как это практикует тоталитаризм? И это не значит, что ради этого нужно или можно обходиться без идеалов. Это значит лишь, что идеал – совокупность предусмотренных последствий какой-либо деятельности. Разумеется, они оказывают влияние на деятельность в качестве ее мотивов, но и сами должны выдерживать опытную проверку (недостижимый идеал это плохой идеал). Претворением в жизнь общего опыта является демократия, одновременно подтверждающая его ценность и подчиненная ему.

Подобный прагматизм уже не назовешь софистикой – это радикальный эмпиризм (выражение принадлежит Уильяму Джеймсу) и философия действия.

Тот, кто верит только в действие (pragma) и не признает других критериев, кроме успеха и эффективности. В отличие от политиков и журналистов, философы относятся к прагматиком скорее настороженно, чем одобрительно. Эффективная несправедливость не перестает быть несправедливостью.

Особый момент, часто заранее вписанный в календарь в память о другом, который принято отмечать; первоначально – повод к благоговению, затем – к радостному времяпрепровождению. В наше время последний повод все заметнее вытесняет первый. Вот почему наши праздники бывают немного грустными или как будто вынужденными, особенно без помощи алкоголя. «Праздник – разрешенное, даже требуемое излишество», – пишет Фрейд («Тотем и табу», IV, 5). Но что может быть тягостнее предписанного излишества? Что может быть более унылым, чем запрограммированная радость? К счастью, во время праздника мы об этом забываем! К тому же праздник дает нам возможность встретиться с друзьями, поскольку одной дружбы и случая для таких встреч мало.

Греческое название действия; для обозначения практики им любят пользоваться снобы и марксисты. Мне представляется разумным употреблять его исключительно в противопоставлении термину poiesis, предложенному Аристотелем. И то и другое суть виды деятельности, отличающиеся наличием или отсутствием внешней цели. Praxis есть такая деятельность, которая не преследует никакой иной цели, кроме собственного развертывания (eupraxia); она не ставит перед собой никакой внешней цели, не стремится к созданию никаких внешних произведений. Это не значит, что она бесплодна; это значит, что она самодостаточна. Напротив, poiesis есть производство или создание чего-либо; это деятельность, никогда не являющаяся самоцелью, но всегда стремящаяся к результату, носящему по отношению к ней внешний характер (к продукту или произведению: ergon). Например, жизнь есть praxis, ибо жить значит творить, не создавая никакого конкретного произведения, а труд или искусство – poiesis, но второе имеет смысл только в том случае, если служит первому.

Определение, предложенное Альтюссером, представляется мне слишком узким: «Под практикой, – пишет он, – мы в основном понимаем всякий процесс преобразования данного определенного сырья в определенный продукт, если это преобразование осуществляется определенным человеческим трудом с применением определенных средств (производственных средств)» («За Маркса», с. 167). На мой взгляд, он уделяет слишком много внимания производству и труду. Я бы сказал, что под практикой понимаю деятельность (по-гречески praxis, или energeia), направленную на преобразование чего-то или кого-то, либо производящую нечто внешнее по отношению к себе (Аристотель в этом случае говорил: poiesis), либо не производящую ничего, кроме самой этой деятельности (praxis в собственном смысле). Маркс называл практикой «человеческую чувственную деятельность» («Тезисы о Фейербахе», 1), следовательно, труд – всего лишь частный случай практики.

Предвидеть значит видеть что-то заранее. Но разве можно увидеть будущее? Разумеется, нет (нельзя видеть то, чего нет). Но можно увидеть знаки или причины, являющиеся частью настоящего, и истолковать их. Предвидение не следует путать с надеждой. Если метеорологи предвидят грозу, это не значит, что они на нее надеются. Если турист надеется, что будет хорошая погода, это не значит, что он ее предвидит. Основой надежды служит желание; основой предвидения – знание. Насколько оно надежно? Это зависит от области знания. Самое лучшее предвидение не обязательно самое надежное; это такое предвидение, которое учитывает и измеряет поле вероятной ошибки и в случае надобности заранее указывает, с помощью каких средств ее можно исправить. В таком предвидении знание смыкается с волей, а предвидение обращается в стратегию.

Способность предвидеть настоящее. Обычно бывает обусловлена прошлым. Так, Эпикур называет предвосхищением (первоначальной идеей) обобщенную идею, сформировавшуюся из повторения единичных опытов. Например, я вижу перед собой некое животное. Если я говорю: «Это собака», то лишь потому, что до того, как воспринять ее с помощью органов чувств, уже имел в голове идею собаки, благодаря чему способен признать собаку. Эта идея сформировалась у меня в голове в результате повторяющихся предшествующих восприятий. Эпикур назвал это явление prolepsis, что обычно переводят как предвосхищение. Предвосхищение – это и есть первоначальная идея чего-то, что существует в реальности. Однако ее возникновение возможно лишь постольку, поскольку реальность всегда предшествует ей.

Традиционное выражение, стремящееся подчеркнуть, что мы не Бог и не способны к абсолютному познанию абсолюта. Оспаривать этого я, разумеется, не стану. Но насколько подходит сюда слово «предел»? Вольтер посвятил ему отдельную статью своего «Словаря», и статья эта скорее вводит в заблуждение. Автор ссылается на Монтеня, однако Монтень демонстрирует куда более тонкий подход. То, что наш ум ограничен, представляется очевидным, однако эта очевидность еще не повод, чтобы устанавливать предел нашему уму: «Неправильно ставить предел нашему уму; он пытлив и жаден, и так же не склонен останавливаться в тысяче шагов, как в пятидесяти» («Опыты», книга II, глава 12). В этом и заключается различие между существом конечным, каковыми являемся все мы, и существом ограниченным, – не зря последняя характеристика звучит как упрек и осуждение. У одного моего приятеля есть очень узкий садик, выходящий прямо на обрывистый утес, т. е. границей ему служат море и небо. Так вот, этот приятель как-то сказал мне, что его садик «бесконечен хотя бы с одной стороны». А потом добавил: «Как наш ум, возможно». Эти его слова надолго запали мне в душу. Кто сказал, что конечный ум не в состоянии постичь бесконечность, погрузиться в нее и затеряться в ней? Такие примеры дают нам математика и иногда философия. Своим критикам, упрекавшим его в стремлении ограничить философию человеческим измерением, Ален отвечал очень просто: «Но я не вижу здесь никакой границы» (Выступление от 25 декабря 1928 года).

Все, что утверждается относительно того или иного субъекта. Например, в таких высказываниях, как «Сократ – человек» или «Сократ гуляет», «человек» и «гуляет» суть предикаты.

По отношению к судьбе или даже к провидению предназначение является тем же, чем теория предопределения по отношению к детерминизму: ретроспективным и суеверным предвосхищением. Однако тому, кто верит в вездесущего и всемогущего Бога, отделаться от предназначения не так просто. Бог дарует мне бытие и жизнь. Он знает (и это знание предвечно), буду ли я спасен или проклят, и не просто знает, а сам решает, спасти меня (даровав благодать) или нет. Так разве я могу убежать от предначертанного? Предназначение – черный свет веры, осенивший бл. Августина, Кальвина и Паскаля. Он же ужасал верующих в новое время, когда почти все они разделили убеждения пелагиан и иезуитов. Но, может быть, и это было предначертано.

Предвосхищение желания; стремление хотеть чего-то заранее (ибо желание существует только в настоящем), точнее, планировать свое желание и твердо придерживаться этого плана. В судебной практике – принято считать, что преднамеренность усугубляет вину, поскольку не позволяет объяснить проступок вспышкой гнева или недомыслием.

Высказывание, считающееся первичным (по отношению к своим следствиям), в частности, предпосылками называют два первых термина силлогизма – больший и меньший.