Чтение онлайн

Что можно противопоставить сверхдуховности? Здравомыслие.

Что можно противопоставить варварству? Любовь и мужество.

Таким образом, диалектика примата и первенства выходит на этику, которая должна носить характер одновременно интеллектуальный (для мышления первенством является здравомыслие, т. е. любовь к истине должна в интеллектуальном плане превосходить все остальное) и практический (для действия первенством является то, что мы любим и чего желаем, т. е. любовь и свобода почти для всех суть высшие ценности). Это не позволяет нам подчинить мысль любви или свободе (это уже будет не философия, а софистика, пусть даже вырядившаяся в самые благородные и демократические одежды; сегодня ее принято называть «политкорректностью»), а любовь или желание знанию (это будет уже не нравственность или этика, а сциентизм или догматизм). Истина не принимается голосованием – думать так могут только сторонники демократической сверхдуховности. Вопросы добра и зла также не решаются на выборах – это было бы демократическое варварство. Но ни истина, ни этика не могут диктовать законы, которые в демократическом обществе принимаются волей суверенного народа. Мы называем такой порядок светским государством: демократия не служит заменой совести, а совесть – заменой демократии.

Философски различение порядков приводит к тому, что я называю цинизмом. Что я имею в виду? Определенный способ осмысления взаимоотношений между ценностью и истиной, не приводящий к их смешению (истина без ценности становится отвлеченностью, ценность без истины – объективностью), но и не выводящий за рамки размышления ни то ни другое. Циник в философском понимании это тот, кто отказывается принимать свои желания за реальную действительность (вспомним Макиавелли), но в то же время не намерен уступать ничего из реальности своих желаний (вспомним Диогена и того же Макиавелли; последний употреблял для этого слово virtu). Остается отыскать между этими двумя направлениями цинизма точку сопряжения. Именно это и делает Спиноза, по меньшей мере показывает нам путь, каким к этому можно прийти. Истина познаваема или любезна нам не потому, что в ней добро; именно потому, что она – истина, мы и можем ее познавать и любить. И наоборот, любить добро или делать добро надо не потому, что в нем истина; именно потому, что мы любим добро и желаем его, оно и становится для нас ценностью (и действует как истина только для субъекта и через субъекта). Например, эгоизм так же истинен, как щедрость, а что касается затрат, так он еще и гораздо выгоднее (чем и объясняется большая часть проявлений человеческого поведения, быть может, включая сюда и саму щедрость); следовательно, его необходимо познать и понять. Но это не отменяет того факта, что с нравственной точки зрения щедрость стоит выше эгоизма. Итак, в чем же заключается различение порядков? В области знания логика приматов служит объяснением логики первенств, но в области действия не в состоянии отменить ее, и наоборот: в области мышления логика первенств не способна заменить логику приматов. Из этого следует, что мы не можем всегда и по любому поводу полностью переживать все, что знаем, и познать все, что переживаем. «Нам – и я сам не знаю почему – свойственна двойственность», – говорит Монтень («Опыты», книга II, глава 16; см. также мою статью «Циничный Монтень» в книге «Ценность и истина»). Однако самое отчетливое выделение этого одновременно необходимого и трагичного разрыва, существующего в нас, дает Леви-Строс, и дает его в связи с Монтенем (что не только не случайно, но и весьма показательно):

«Познание и действие навсегда оказались помещенными в ложную ситуацию: они зажаты между двумя взаимоисключающими, навязанными им системами отсчета, так, что даже временное доверие к одной разрушает надежность другой. Тем не менее нам необходимо их приручать и добиваться, чтобы в каждом из нас они сосуществовали без излишнего драматизма. Жизнь коротка, и надо иметь хоть немного терпения. Разумное и трезвое управление этим шизофреническим раздвоением и есть необходимое средство интеллектуальной и нравственной гигиены, свойственной мудрецу» («История Рыси», глава XVIII, «Перечитывая Монтеня»).

Неужели все-таки шизофрения? Я бы не стал употреблять этого слова, поскольку указанный разрыв вызывается не какой-либо патологией, а двойственностью человеческого существа, наделенного и разумом, и волей, и эта двойственность, носящая не столько деструктивный, сколько структурирующий характер, может быть и осмыслена, и желаема (ибо она одновременно и рациональна, и разумна). Мы способны дать объяснение своим желаниям (иначе зачем нам гуманитарные науки?) и искренне желать мыслить (иначе зачем философия?).

Заключая, повторю формулу, приведенную в начале этой статьи, ибо она выражает суть дела: примат материи и первенство духа. В приложении к человеческому существу ее, впрочем, необходимо уточнить, прибегнув к еще одной, более тяжеловесной, но и более наглядной формуле. Итак, примат тела и желания, первенство разума (теоретическое) и первенство любви и свободы (практическое). Сущность человека, утверждал Спиноза, в желании, а не в разуме или любви («Этика», часть III). Но именно с помощью разума мы становимся свободными, а с помощью любви спасаемся («Этика», часть IV и V). Если перейти к современной терминологии, то это будет означать, что науки о природе и человеке дают нам гораздо больше знаний о себе, чем мораль, потому что объясняют ее, но сами не могут быть объяснены с точки зрения морали. Но знания о человеке никогда не было достаточно для того, чтобы проникнуться к нему любовью, мало того, чтобы проникнуться любовью к самому знанию. Значит, Спиноза был прав. Мы любим что-то или желаем чего-то не потому, что это что-то является хорошим; как раз наоборот, именно потому, что мы что-то любим или чего-то желаем, это что-то и получает в наших глазах оценку хорошего («Этика», часть III, теорема 9, схолия; см. также: Фрейд, две заключительные страницы «Неудовлетворенности культурой»). Если вы не любите любовь или истину, не мешайте другим их любить. Но если вы, как и следует, любите то и другое, не думайте, что вам позволено их смешивать.

Особый случай, служащий для иллюстрации общего за кона или истины. Ни один пример никогда ничего не доказывает (тогда как обратный пример может быть достаточным для опровержения доказательства), но он помогает понять и объяснить другим. Это своего рода мыслительный опыт, используемый главным образом с целью убеждения или с воспитательной целью. В философии без примеров обойтись нельзя, хотя довольствоваться одними примерами недостаточно.

Существующий в настоящем знак будущего события. Чаще всего приметы связаны с суеверием. Однако иногда случается, что внимательное и систематическое наблюдение за приметами приводит к составлению достаточно надежного перечня знаков, которые могут быть использованы для предвидения. Именно так происходит в медицине, метеорологии, экономике и т. д. Если я, взглянув на черные тучи, нависшие над головой, скажу, что собирается гроза, это не будет ни колдовством, ни даже предсказанием. Я вижу не будущее, а настоящее, но умею предвидеть некоторые из его последствий. Однако приметами все же обычно называют мистические или не поддающиеся разумному объяснению знаки. Такие приметы, как правило, лгут. Но даже если иногда им удается попасть в точку, о них лучше всего поскорее забыть.

Теоретическое начало; точка отсчета рассуждения. Природа принципа предполагает его недоказуемость (в противном случае это будет уже не принцип, а теорема или закон), как природа доказательства предполагает опору на какой-либо недоказуемый принцип. Чем принцип отличается от аксиомы или постулата? Тем, что последние употребляются в рамках каких-либо формальных или гипотетически-дедуктивных систем. Принцип же с равным успехом используется в экспериментальных науках, морали и политике. Почему устанавливается тот или иной принцип? Иногда в силу того, что иной принцип невозможен (например, принцип непротиворечивости), иногда потому, что он представляется чем-то вроде очевидности. Появление целого ряда принципов связано с тем, что мы нуждаемся в них, чтобы поступать и жить таким образом, который кажется нам приемлемым с точки зрения человечности. К этому типу относятся нравственные принципы: они не очевидны и логически не обязательны, однако субъективно нам необходимы.

«Наши рассуждения основываются на двух великих принципах, – пишет Лейбниц, – принципе противоречия [сегодня охотнее именуемом принципом непротиворечивости. – Прим. авт.], в силу которого мы считаем ложным то, что скрывает в себе противоречие, и истинным то, что противоположно или противоречит ложному; и на принципе достаточного основания, в силу которого мы усматриваем, что ни одно явление не может оказаться истинным или действительным, ни одно утверждение справедливым без достаточного основания, почему дело обстоит именно так, а не иначе, хотя эти основания в большинстве случаев вовсе не могут быть нам известны» («Монадология», § 31 и § 32; см. также «Опыты теодицеи», часть I, § 44). Это утверждение предполагает ставку на рациональность реальной действительности, вернее, не столько ставку, сколько условие, при котором для нас возможна рациональность. Достаточное основание – это то, что убедительно отвечает на вопрос: «Почему?» Согласно данному принципу, на него всегда можно ответить, хотя бы теоретически; ничто не происходит без причины, вопреки возражениям Ангелуса Силезиуса и исключая, быть может, только целые причинные ряды или главную причину (мне же, вопреки Лейбницу, вовсе не представляется невозможным, что что-то существует без достаточного основания: например, Бог или все сущее скорее, чем ничто). Объяснить одну вещь можно только через другую, скажем, розу – ее семечком, а мир – Богом. Но как объяснить, почему что-то существует, если всякая вещь уже подразумевает это существование? Назовем совокупность всего, что есть и что происходит, например сумму Бога и мира, выражением «все сущее», понимая его в обычном смысле. Тот факт, что все существующее и происходящее внутри этого всего может и должно иметь объяснение, вовсе не означает, что само все обязательно должно быть объяснимым, мало того, он делает это объяснение немыслимым, ведь причина, которую мы могли бы привести, сама входит составной частью во все, следовательно, не может служить ему основанием. Кое-кто возразит мне, что суммирование Бога и мира относится к числу невозможных концептов, ибо в нем наблюдается смешение явлений разного порядка. Допустим. Но аналогичное рассуждение, приложимое к одному только Богу (каково его достаточное основание? его нет, или оно и есть сам Бог, следовательно, объяснить его нельзя, потому что в любом объяснении будет подразумеваться все тот же Бог), так же не позволяет свести его к рассматриваемому принципу. Это означает, что принцип достаточного основания, утверждающий, что все объяснимо, нельзя приложить ни к понятию всего сущего (иначе придется допустить, что существует еще что-то помимо всего, что является противоречием), ни к достаточному основанию всего сущего. Не может он быть приложим и к самому себе (каково достаточное основание принципа достаточного основания? На этот вопрос нет ответа, вот почему принцип и именуется принципом; см. прекрасную книгу Франсиса Вольфа «Выразить мир», 1997). Поэтому принцип достаточного основания остается метафизически недостаточным. Объяснить можно все, кроме всего сущего, значит, все необъяснимо.

Принимать предосторожность значит действовать так, чтобы избежать зла или того, что человек полагает злом. Предосторожность – прикладное благоразумие перед лицом реальной или предполагаемой опасности. Именно на это направлены, например, контрацептивы или средства безопасности в альпинизме: люди, не желающие иметь ребенка, не отказываются от половых контактов, а спортсмены, не желающие гибнуть, – от покорения горных вершин; просто первые используют эффективные медикаменты, а вторые – тренируются и запасаются подходящим снаряжением, т. е. предпринимают меры предосторожности. Примеров можно привести много, однако необходимо сделать два замечания.

Первое заключается в том, что предосторожность подразумевает какую-то предварительную оценку, без которой не имеет смысла. Иметь ребенка – это хорошо или плохо? От того, какой ответ дает на этот вопрос конкретный человек, зависит и его поведение в области предосторожностей.

Второе замечание касается следующего. Предосторожность обычно не то же самое, что стремление избежать того или иного явления. Что бы вы подумали о человеке, который заявляет: «Я принял все меры предосторожности в половой жизни и в альпинизме: передвигаюсь только по равнине и веду целомудренный образ жизни». Это уже не предосторожность, а бегство от риска. Проявлять предосторожность значит действовать, но не для того, чтобы ликвидировать самую возможность риска, что невозможно, а для того, чтобы свести его к минимуму, причем в данной конкретной ситуации, хотя зачастую эта ситуация все равно будет оставаться чреватой опасностью, как это и происходит в альпинизме. Речь идет не о том, чтобы от чего-то отказаться, а о том, чтобы к этому подготовиться, предвидеть развитие событий и обезопасить себя, т. е. обратить на опасность внимание. Выше я назвал предосторожность прикладным благоразумием, но на самом деле она и есть благоразумие.