Чтение онлайн

Что же выйдетъ изъ подобной присяги на практик и какую пользу могутъ извлечь изъ нея Страна, Конституція и Правительство, которымъ она дается? Къ чему повела присяга, которую короли Хартіи получили отъ всей Франціи, т. е. отъ всей политической и офиціальной Франціи: отъ перовъ и депутатовъ, отъ чиновничества, администраціи, церкви, Почетнаго Легіона, арміи и т. д.? Грянула буря, и все пошло прахомъ, какъ будто эти клятвы были писаны на листьяхъ бульварныхъ деревьевъ. Отъ нея отдлались, сказавъ королю, что онъ первый нарушилъ свою присягу – и все тутъ. Это повторялось такъ часто съ 1789 г., что въ наши дни можно указать многихъ лицъ, надававшихъ, въ теченіе своего служебнаго поприща, цлую дюжину присягъ. Въ 1814 г. армія была зрительницей скандала, когда генералы имперіи, забывъ или, врне, перетолковавъ свою политическую и военную присягу, требовали отреченія отъ своего императора, отъ своего вождя! Да, но увы! вдь онъ клялся сохранять въ неприкосновенности владнія республики, уважать и заставлять уважать равенство правъ, политическую и гражданскую свободу!.. Долгъ платежемъ красенъ, Государь! вы не сдержали вашей клятвы: не взыщите, если и мы нарушимъ нашу присягу. Вы не уважали ни равенства правъ, ни гражданской и политической свободы; области республики заняты непріятелемъ… Подписывайте же ваше отрченіе!…

Вотъ печальный, но неизбжный результатъ гражданской присяги. При прежнихъ короляхъ ни разу не было примра такой измны. Такимъ образомъ, съ 1789 г. французы почти не переставали присягать своимъ конституціямъ и государямъ и не сдержали ни одной присяги. Поминутно смнялись конституціи и государи, наперекоръ ли присяг, или въ силу ея – ршить трудно; потому ли, что конституція была несовершенна и не выполняла своего назначенія, или потому, что государи вызывали упреки въ неискренности; всего же врне потому, что при работ мысли и съ теченіемъ времени возникало разногласіе между Народомъ, Конституціей и Королемъ.

Таково было положеніе Франціи въ 1814, 1815, 1830 и 1848 годахъ. Сколько подлыхъ сдлокъ! Сколько паденій! Сколько измнъ, прикрытыхъ именемъ компромиссовъ! Было время, когда общественная совсть возставала противъ этихъ низостей. Наивный народъ, не зная политическаго фатализма, управлявшаго людьми и событіями, не понималъ, чтобы врноподданный могъ отступиться отъ своего государя или христіанинъ отречься отъ Бога. Онъ преслдовалъ своимъ презрніемъ неблагодарныхъ измнниковъ, и позоръ этотъ остался на ихъ памяти. Теперь логика революціи довершила свое дло: у насъ вс клянутся и вс нарушаютъ клятвы; для насъ это, какъ говорится, все равно, что выпить стаканъ воды. Мы дошли даже до того, что считаемъ добродтельнымъ поступкомъ присягу, принесенную противъ своего желанія и мысленно отвергаемую. Нашихъ неустрашимыхъ присяжныхъ, которыхъ тридцать лтъ тому назадъ осмяли бы, теперь расхваливаютъ публично въ собраніи. Притомъ, какъ бы мы ни были убждены, что эти подлецы дйствуютъ изъ-за выгодъ, а не по долгу, все у насъ такъ перепутано, во всемъ такое противорчіе, что мы никакъ не могли бы доказать этого и прямо обвинить ихъ въ измн своей клятвы. Что же удивительнаго посл этого, что, оправдавъ ихъ, наконецъ, мы ршились послдовать ихъ примру.

Взглянемъ на это странное извращеніе нашихъ общественныхъ нравовъ.

Народнымъ ршеніемъ 1851 г. Людовику Наполеону было поручено составить конституцію. Чтобы избавить свое правительство отъ коварныхъ внушеній и враждебныхъ личностей, онъ поставилъ необходимымъ условіемъ, для вступленія во вс должности, особенно депутатовъ, присягу на врность ему. Очевидно, авторъ конституціи 1852 г. предполагалъ, что важнйшіе представители прежнихъ партій, его естественные враги, или откажутся, какъ честные люди, связать себя подобною присягою, или, давъ ее, сдержатъ свое слово.

Сначала казалось, что эти предположенія сбываются. Большинство политическихъ людей, обратившихъ на себя вниманіе при прежнихъ правительствахъ, держались въ сторон; т же, которые стали имперіалистами, сдлали это чистосердечно. Вс они, за немногими исключеніями, оказались совтниками благонамренными и просвщенными; они спорили съ правительствомъ, но не за тмъ, чтобы нападать на него и колебать его, а чтобы предупреждать его, служить ему и упрочить его. Съ другой стороны, гг. Кавеньякъ, Гудшо и Карно торжественно отказались принести присягу, и отказъ этотъ принесъ имъ такую же честь, какъ первымъ ихъ врность.

Въ 1863 г., посл слишкомъ десятилтняго ожиданія, ршенія измнились. Орлеанисты, легитимисты и республиканцы утверждаютъ, что нужно снова вступить въ парламентъ и составить законную оппозицію. Какъ же смотрятъ они на непремнное условіе присяги? Объ этомъ никто изъ нихъ ничего не сказалъ: говорить въ подобныхъ случаяхъ опасно. Но по положенію длъ и по ихъ дйствіямъ, мы можемъ угадывать ихъ тайную мысль.

Г. Тьеръ уже въ первой своей рчи не скрылъ чувствъ расположенія и привязанности къ орлеанскому дому. Слова его, полныя чистосердечія и достоинства, такъ плнили всхъ, что вызвали ему боле одобреній, чмъ упрековъ. Поэтому императорское правительство и не напрашивается на его дружбу. Затмъ г. Тьеръ далъ понять, что, врный прежде всего идеямъ 89 г., онъ считаетъ конституціонную монархію въ томъ вид, какъ она вышла изъ іюльской революціи, самымъ удачнымъ выраженіемъ этихъ идей; но такъ какъ существованіе подобной монархіи не зависитъ отъ той или другой династіи, то онъ готовъ примкнуть къ императорскому правительству, если оно, въ свою очередь, объявитъ себя готовымъ дйствовать по его систем. «Примите мою теорію министерской отвтственности, сказалъ онъ, – и я вашъ. Но пока позвольте мн оставаться въ оппозиціи».

То, что г. Тьеръ сказалъ лично о себ, относится ко всмъ депутатамъ орлеанской партіи.

Изъ этого ясно слдуетъ, что г. Тьеръ и его послдователи, какъ сами сознаются, боле преданы орлеанскому дому, чмъ Бонапартамъ, и нерасположены къ конституціи 1852. Правда, отъ нихъ нельзя ждать, чтобы они, какъ простые граждане, позволили себ малйшее нападеніе на правительство, малйшее противуконституціонное дйствіе, особенно во время отправленія своихъ депутатскихъ обязанностей; но хотя отъ нихъ нечего бояться заговоровъ, тмъ не мене они не сдержатъ, въ качеств депутатовъ, своей клятвы повиноваться конституціи. Они не могутъ сдержать ее, потому что она означаетъ, что они не будутъ порицать конституцію, не позволятъ себ подвергать ее систематическому осужденію, могущему уронить ее въ глазахъ общества. Стало быть, разсудокъ г. Тьера отвергаетъ данную имъ присягу, и онъ будетъ каждый день нарушать ее своимъ поведеніемъ въ парламент: а по моему, это называется клятвопреступленіемъ.

По всей вроятности, г. Тьеръ, принявъ званіе депутата, не предвидлъ всхъ логическихъ послдствій этого поступка. Дитя своего вка, когда клятва значитъ такъ мало, а политическая нравственность такъ гибка, человкъ практическій, врагъ крайностей, онъ, вроятно, сказалъ себ, что не слдуетъ ни преувеличивать, ни уменьшать вещей; что въ наше время, съ 89 года, значеніе политической присяги состоитъ: 1) въ признаніи императорскаго правительства правительствомъ страны de facto и de jure и 2) въ общаніи не говорить и не длать ничего, ведущаго къ ниспроверженію его. Отсюда г. Тьеръ заключилъ, что всего безопасне ограничиться подобнымъ объясненіемъ, по его мннію, довольно яснымъ; что идти дале – значитъ переступать границу и давать правительству больше, чмъ оно требуетъ; что даже лучшіе друзья имперіи въ сущности ни къ чему большему не обязываются. По мннію г. Тьера, отъ него, приверженца парламентской системы и члена оппозиціи, признанной законною, нельзя требовать, чтобы онъ сдлался защитникомъ династіи, которой онъ не искалъ; тмъ боле, что требуемая присяга, по смыслу всхъ нашихъ конституцій и всей нашей исторіи съ 89 года, непремнно обоюдна, такъ что, еслибы глава государства утратилъ престолъ вслдствіе какого нибудь важнаго проступка, примры чего уже не разъ видали во Франціи, то мы имли бы полное право обвинять въ этомъ его одного; что касается до почтенныхъ гражданъ, то, добросовстно послуживъ правительству своими предостереженіями, совтами и присягою, они имли бы полное право держаться въ сторон и были бы совершенно невиноваты въ паденіи династіи.

Вотъ какъ, вроятно, разсуждалъ про себя г. Тьеръ; вся оппозиція разсуждаетъ точно также. Я не могу опровергать и оспоривать этихъ разсужденій, и не буду противорчить имъ. Нельзя противорчить тому, что противорчитъ само себ. Здсь все: факты, новое право, конституція, заднія мысли и недомолвки, – все говоритъ за и противъ; здсь вс противъ самихъ себя и все осуждается передъ судомъ разума и присяжныхъ противниковъ правительства: зачмъ же еще я буду опровергать ихъ?

Но за то я хочу изобличить двусмысленность ныншняго порядка, безнравственность его противорчій, въ которыхъ лично никто невиноватъ, такъ какъ они вытекаютъ изъ нашихъ революцій. Этотъ порядокъ узаконяетъ лицемріе и позволяетъ людямъ расточать клятвы, которыхъ они не дали бы, если бы не знали заране, что он ни къ чему ихъ не обязываютъ. Я возстаю противъ этихъ присягъ, потому что он приносятся завдомо всуе, не смотря на заповдь: Non assumes nomen Dei tui in vanum; что он выражаютъ только отрицательное общаніе, пассивное обязательство, которое дозволяетъ унижать, обличать, бранить власть безъ явнаго клятвопреступленія. Я возстаю противъ нихъ, потому что он ни мало не обезпечиваютъ власть и приносятъ пользу только честолюбцамъ, которые не боятся связывать себя ими, зная ихъ недйствительность. Я обвиняю присягу въ томъ, что она развратила общественную совсть; что, благодаря ей, въ политическомъ мір каждый можетъ сказать съ невозмутимымъ спокойствіемъ духа, какого не знали даже іезуиты: «Я далъ присягу и не нарушу ее; но ни за что не ручаюсь, ни за что не отвчаю; чтобы исполнить мое обязательство, съ меня довольно оставаться спокойнымъ. Пусть правительство защищается, – это его дло; спасется оно или погибнетъ – вина не моя; – я умываю руки!»

Какъ! вы называете это исполнять присягу и считаете себя разумными людьми! Но скажите же, что губило правительства въ продолженіи трехъ четвертей вка? Что, какъ не шаткость системъ, разногласіе принциповъ, непониманіе права, постоянное противорчіе между народомъ и государствомъ, конституціонно выражаемое сомнніе въ добросовстности государя, нападки на излишество его могущества; безпощадныя порицанія со стороны противниковъ правительства, которые клялись, если не поддерживать его, то, по крайней мр, щадить, и первые нанесли ему ударъ; вялость его защитниковъ, измна любимцевъ, коварство оппозицій? Понятно, что поверхностные люди, врующіе въ дйствительность клятвы и вполн довольные возстановленіемъ имперіи, торжественно присягнувшіе Наполеону III, могутъ тмъ не мене по неопытности, по неумнію сдерживать языкъ и даже по излишеству своего усердія, скомпрометировать и даже погубить правительство, которое хотятъ защищать. Все-таки это люди чистосердечные и заслуживающіе снисхожденіе и состраданіе. Когда нибудь они поймутъ противорчіе, игрушкою котораго они были: дай Богъ тогда, чтобы съ искренностью ихъ заблужденій не разсялась искренность ихъ сердецъ! Но вы, умники, вы, софисты, вы, знающіе почву, по которой ходите, умющіе пользоваться сомнительнымъ положеніемъ правительства, противорчіемъ его принциповъ, двусмысленностью выраженій, шаткостью интересовъ, чтобы выковывать изъ всего этого оружіе для нападенія, безупречное передъ конституціей и законами, – чистосердечны ли вы? Смете ли вы говорить о вашей невинности? Разв во всхъ рчахъ вашихъ нтъ предательства? Вы упрекаете правительство, зачмъ оно не измняетъ политики, зачмъ не передлываетъ конституціи, то есть, зачмъ не отрекается въ вашу пользу! Да разв мы еще не перепробовали всхъ правительственныхъ формъ и не пришли, наконецъ, къ полнйшему скептицизму!

Кто же не знаетъ теперь, что лучшая изъ конституцій, за которыми мы гоняемся, на самомъ дл, вовсе не лучше прочихъ, и что предпочтеніе, оказываемое одной передъ другою, есть ничто иное, какъ оппозиціонная уловка? Вы отвращаете всхъ отъ правительства; вы подкапываетесь подъ него; вы подрываете его; вы подаете сигналъ заговорщикамъ, и когда, наконецъ, зданіе рушится, вы кричите, хлопая въ ладоши: «Мы не виноваты; мы сдержали свою присягу.» О, вы похожи на ту женщину, о которой говорится въ писаніи, что, запятнанная прелюбодйствомъ, она увряетъ, будто чиста. Вы прикидываетесь Юдифями, но въ дйствительности вы Пентефріевы жены. Избавьте насъ отъ вашей присяги: этимъ вы сдлаете для свободы больше, чмъ низверженіемъ тридцати династій.