Чтение онлайн

Если рабочій классъ придаетъ себ какое нибудь значеніе и если онъ гонится не за призракомъ, то долженъ знать, что прежде всего ему нужно выйдти изъ подъ опеки и, не заботясь ни о министерств, ни объ Оппозиціи, дйствовать отнын самостоятельно и только для себя. Быть или силою, или ничмъ – вотъ что ему предстоитъ. Подавъ голосъ за кандидатовъ 31 мая 1863 и 20 марта 1864, рабочая демократія обнаружила недостатокъ ршимости и благоразумія. Она забыла себя, и для кого же? для враговъ! Манифестъ Шестидесяти возвысилъ ее на степень патриціата; но ея подача голосовъ низвела ее въ разрядъ отпущенниковъ.

Наши самозванные политики, ремесло которыхъ состоитъ въ оппозиціи всмъ правительствамъ, что нисколько не мшаетъ имъ кончать союзомъ со всякимъ правительствомъ, приняли за правило, что, для успшной борьбы съ властью, надо ее побивать ея же собственнымъ оружіемъ, т. е., другими словами, признавать законъ ею изданный и представляемый. Въ перевод на простой языкъ это значитъ, что самое врное средство избавиться отъ человка – явиться къ нему въ домъ и, когда онъ будетъ съ вами здороваться, – убить его. Риторы, готовые разглагольствовать при всякомъ правительств; адвокаты, защищающіе не только всякое дло, но даже передъ какимъ угодно судилищемъ, принимающіе всякія законодательства, приноравливающіеся ко всевозможнымъ судебнымъ формамъ; атеисты, хвастающіе своимъ индифферентизмомъ, потому что не въ состояніи возвыситься до принциповъ; для которыхъ вс врованія равны, потому что они потеряли понятіе о прав, и которые не гнушаются преклонять колна ни передъ какимъ кумиромъ, потому что презираютъ людей еще боле, чмъ боговъ! – Вотъ каковы эти софисты, все совмщающіе, все соглашающіе, ничмъ не гнушающіеся, не знающіе противорчій! У нихъ на все готовы компромиссы, примиренія, оправданія. Будь то конституція 1848 или конституція 1852, военносудныя коммиссіи или судъ присяжныхъ, законъ общественной безопасности или habeas corpus, обязанность гражданина или врноподданность династіи – имъ все равно: они ни въ чемъ не видятъ разницы. Такимъ образомъ мы видли, какъ непринужденно дали они присягу, необходимую, по конституціи 1852, для избранія въ законодательный корпусъ; а когда республиканская демократія не ршалась поклоняться второй имперіи, они увлекли ее на поступокъ, который она, пока разсуждала хладнокровно и не теряла здраваго смысла, считала вроломствомъ.

Вотъ уже три года, какъ мн безпрестанно приходится говорить объ этомъ важномъ вопрос присяги, въ которомъ отражается вся наша политическая нравственность; и каждый разъ мои замчанія остаются безъ отвта. Теперь я снова возвращаюсь къ нему, хотя заране убжденъ, что на этотъ разъ мене, чмъ когда-либо могу разсчитывать на полученіе отвта. Но мн хочется доказать по поводу присяги, что: во первыхъ, наша несчастная нація ршительно сама не знаетъ что она длаетъ и куда стремится; во вторыхъ, что присяга несовмстна съ демократическими и соціальными убжденіями, чтобы не сказать, съ современною совстью.

До 89 г., при порядк, основанномъ, какъ говорятъ, на божественномъ прав, присяга приносилась лично королю. Это условіе, по крайней мр, недопускало недоразумній. Во первыхъ, король былъ извстная личность, въ подлинности которой невозможно было ни усомниться, ни обмануться; во вторыхъ, онъ былъ воплощеніе націи, живой законъ государства. Король былъ все. Съ нимъ нельзя было ни пускаться въ разборъ, ни полагать ограниченія, ни ставить условія. Право было опредлено; политическая нравственность имла критерій. Присяга формальная или подразумваемая приковывала подданнаго къ королевской особ, символу, выраженію и органу націи, ея правъ, учрежденій, льготъ или, какъ мы чванно называемъ ихъ, вольностей. Это воззрніе на королевскую власть и на присягу, проникнутое религіознымъ характеромъ, имло свою выгодную сторону: омерзительный домъ Валуа, отъ Франциска I до Генриха III, былъ, кажется, самою порочною династіею, какую только можно придумать; а между тмъ, въ лиц ихъ, это воззрніе на королевскую власть спасло французскую національность среди ужасовъ междоусобій.

Съ 89 г. нація управляется новыми идеями, осуждать которыя, конечно, я не буду. Феодальная присяга была уничтожена и замнена гражданскою. Что такое гражданская присяга? Вотъ формула гражданской присяги по конституціи 1791 года, глава II, параграфъ 5:

«Клянусь быть врнымъ народу, закону и королю и всми моими силами поддерживать конституцію королевства, установленную національнымъ учредительнымъ собраніемъ въ 1789, 1790 и 1791 годахъ».

Замтьте разницу. Присяга приносится уже не одному лицу – королю, а народу, закону и королю. Народъ поименованъ первымъ, въ знакъ его несомннной верховности; за нимъ слдуетъ законъ – выраженіе народной воли; король послднимъ. Онъ только представитель народа и исполнитель его воли; поэтому онъ названъ посл всхъ: между этими тремя понятіями есть постепенность. Въ этой формул присяги выражается весь духъ революціи, какимъ онъ былъ въ 89 г.

Гражданская присяга была уничтожена вмст съ конституціей 91; въ конституціяхъ II, III и VІІІ годовъ о ней не упоминается. Въ 1804 г. Наполеонъ I возстановилъ ее въ такой форм:

«Клянусь повиноваться конституціямъ имперіи и быть врнымъ императору».

И такъ, Наполеонъ старался какъ можно больше приблизиться къ феодальной формул; подобно Людовику ХІV, онъ говорилъ: государство – это я, и считалъ себя истиннымъ представителемъ Народа, живымъ Закономъ и воплощеніемъ Франціи.

Но революція неумолима. Наполеонъ принужденъ упомянуть въ формул присяги о Конституціяхъ Имперіи, т. е. о конституціяхъ 1804, 1802 и 1799 гг.; a послдняя тсно примыкаетъ къ революціи и къ принципамъ 89 г. Этого довольно: чтобы Наполеонъ ни длалъ и какъ бы онъ этого ни таилъ, новый духъ проглядываетъ въ этихъ конституціяхъ. Въ сущности, присяга 1804 та же, что и 1791 года; были присяги, приносившіяся королямъ старшей и младшей линіи, и наконецъ, Наполеону III. – И такъ несомннно, что теперь во Франціи монархъ не единственное, даже не первое лице. Есть кто-то выше короля, есть что-то выше престола: этотъ кто-то – Народъ; это что-то – Законъ. Удалить изъ присяги эти два образа невозможно; невозможно снова водворить въ сердцахъ монархическую религію.

Посл этихъ замчаній разсмотримъ, какова можетъ быть сила этой новой присяги.

Во первыхъ, относительно ея цли, содержаніе ея показываетъ, что этими ясными словами хотли удовлетворить новымъ идеямъ, освятить новое право, сдлать самую присягу мене мистическою, мене идолопоклонническою, боле достойною человка и гражданина. Сочетаніемъ этихъ трехъ великихъ словъ – «Народъ, Законъ и Король», думали придать присяг боле разумности и величія. Длая эти три имени, такъ сказать, солидарными, напоминая о конституціяхъ, высочайшемъ выраженіи закона, думали упрочить общественное зданіе и придать власти ненарушимость закона и неизчезаемость народа. Такъ, вроятно, разсуждали учредители этой присяги; и это доказываетъ, что они поступали скоре, какъ поэты, чмъ государственные люди. Ихъ риторика рушится передъ здравымъ смысломъ.

Въ самомъ дл: очевидно, что присяга, приносимая тремъ лицамъ или, пожалуй, тремъ принципамъ, не можетъ быть такъ опредлительна, какъ если ее приносятъ одному; точно также всякое обязательство, что нибудь длать или чего нибудь не длать, можетъ скоре подать поводъ къ перетолкованіямъ, путаниц и придиркамъ, когда относится къ нсколькимъ лицамъ, чмъ когда заключено съ однимъ на опредленныхъ условіяхъ или даже безъ всякихъ условій. Такъ какъ политическая присяга съ 1789 г. приносится, въ одно и тоже время, и народу, и закону, и королю – все равно выражено ли это въ ней прямо, или затаено, – то она по необходимости должна быть условна, должна подлежать толкованіямъ и предполагаетъ взаимность. Напрасно президентъ Законодательнаго корпуса зажимаетъ ротъ депутату, который, прежде чмъ поднять руку и произнести присягу, проситъ позволенія объясниться. Самая сущность этого дйствія даетъ присягающему право объясниться.

Конституція 91, 1804 и 1814, самыя монархическія изъ нашихъ конституцій, требуютъ отъ императора или короля присяги, равносильной той, которая приносится ему самому; въ этой присяг напоминаются и выражаются принципы 89 г. и духъ революціи, и глав государства вмняется ею въ обязанность защищать эти начала. Это несомннно доказываетъ, что съ 1789 г. политическая присяга обратилась въ обоюдосторонній договоръ между государемъ и подданными. Одна только конституція 1852 не выражаетъ прямо этихъ началъ. Но это должно считать просто нечаяннымъ упущеніемъ, на которое, смю думать, Наполеонъ III не дерзнетъ опереться.

Но вотъ худшая сторона этого дла: можетъ случиться, что трое, которымъ приносится присяга и которые предполагаются нераздльными, – т. е. Народъ, Законъ и Король, станутъ въ противорчіе другъ съ другомъ и раздлятся. Народъ, какъ и отдльныя личности, можетъ заблуждаться; его характеръ, чувства, мннія измнчивы. Законъ также можетъ мняться, хотя бы только въ умахъ тхъ, которые, изъ выгодъ или даже по свойству своихъ обязанностей, призваны толковать его. Наконецъ и король можетъ измниться. Какъ принципъ, онъ постоянно мняется: король 1701 года не то, что король 1788 г.; король 1830 г. не похожъ на короля 1714 г. Какъ личность, онъ измняется еще боле, и притомъ эта перемна еще опасне: бурбонская династія можетъ быть царствовала бы до сихъ поръ, если бы Карлъ X раздлялъ взгляды Людовика XVIII. Между тремя столь измнчивыми элементами согласіе не можетъ быть прочно; рано или поздно антагонизмъ неизбженъ.