Французская демократия
Шрифт:
Сообразите теперь, что правительство не терпитъ никакой критики, никакого контроля надъ собою, не терпитъ тмъ боле, чмъ сильне его власть и многочисленне его составъ. Кто пользуется властью, тотъ стремится стать неприкосновеннымъ. Хартія 1814 г. поставила въ такое положеніе даже депутатовъ, явныхъ противниковъ государя.
Такимъ образомъ, на сторон главы государства стоятъ: государственная администрація, государственная юстиція, государственная армія, государственный флотъ, государственныя промышленности, университеты и т. д. Весь наличный составъ этихъ учрежденій, подражая государю, придаетъ себ значеніе государственной власти и не желаетъ вовсе считать себя шайкою наемниковъ, которыхъ вербуетъ промышленникъ за извстную плату. Этотъ міръ чиновниковъ проникнутъ сознаніемъ власти, величія и неприкосновенности. Судья несмняемъ и почти священъ на своемъ судейскомъ кресл; сыщикъ и жандармъ могутъ доносить правительству что угодно: имъ врятъ на слово; за оскорбленіе личности чиновника наказываютъ иначе, чмъ за оскорбленіе чести простого гражданина.
Весь этотъ правительственный міръ, на зло нашей конституціонной метафизик, представляетъ на самомъ дл настоящій организмъ, одушевленный однимъ разумомъ и одною волею. Трудно, почти невозможно обнять взоромъ его огромное тло и слдить за всми его движеніями. Да, малйшее нападеніе на систему правительства, или на его представителей кажется государственнымъ преступленіемъ! Подумайте теперь сами, что можетъ значить для правительства сужденіе частнаго гражданина, который ршается судить о длахъ государства по своему здравому смыслу!… Всякая власть, будто отецъ посреди своего многочисленнаго семейства, не любитъ выслушивать никакихъ замчаній, даже благонамренныхъ; что же будетъ, если во всякомъ замчаніи она станетъ видть оскорбленіе? Что же будетъ, я повторяю, если власть заране убждена, что вс нападки на нее ведутъ къ тому, чтобы смнить ее? При одной этой мысли, власть уже трепещетъ и готова подняться во всеоружіи, чтобы предупредить всякую попытку нападенія: чмъ живе станутъ ее преслдовать противныя партіи, тмъ сильне и отчаянне будетъ защищаться армія правительства, чтобы удержать свое положеніе. И въ этой борьб, если только большинство, по крайней мер парламентское, приметъ сторону власти, то дло разршится, смотря по обстоятельствамъ, или изданіемъ Сентябрскихъ законовъ, или указомъ 17 февраля 1852 г. Начнется судебная расправа, и правительство избавится на время отъ своихъ непримиримыхъ враговъ осужденіемъ ихъ, заточеніемъ, ссылкою, штрафами и закрытіемъ типографій. Въ противномъ случа, если власть почувствуетъ, что общество готово отъ нея отложиться, то поневол умритъ свой деспотизмъ.
И такъ, правительство не можетъ выносить без страстно свободы сужденій. Мало того: явная вражда его съ печатью усиливается еще тмъ, что сама журналистика отличается безсмысліемъ, безнравственностью и безсовстностью; въ характер ея лежатъ шарлатанство, продажность и привычка клеветать.
Настоящая причина разврата печатнаго слова, разврата, который дошелъ въ послднее время до такой степени, что отъ него страдаетъ уже все общество, заключается въ анархическомъ состояніи книгопечатанія вообще. Законъ вздумалъ возложить отвтственность на типографщиковъ и сдлалъ ихъ чмъ-то въ род цензоровъ. Понятно, что они не могутъ заниматься разборомъ сочиненій, которыя отдаются имъ для набора, и потому все дло ихъ ограничивается тмъ, чтобы исполнять заказы. Типографщикъ не знаетъ содержанія рукописей, которыя у него печатаются; это совершенно въ порядк вещей и согласно съ истинными принципами общественной экономіи и права. Кром весьма рдкихъ случаевъ, когда типографщикъ видитъ, что у него хотятъ отпечатать возмутительную прокламацію, пасквиль или книгу неприличнаго содержанія, – на все остальное онъ машетъ рукой и предоставляетъ уже самимъ издателямъ отвчать за свои произведенія.
Находясь въ такомъ состояніи, печатное слово служитъ выраженіемъ вопіющихъ гадостей. Въ наше время научились извлекать изъ печати все, что угодно, и обратили ее въ помойную яму лжи, извратившей общественный разумъ. По всмъ вопросамъ, пресса оказалась развращенною и продажною. Она возвела въ ремесло свое и привычку страсть болтать обо всемъ и за, и противъ, защищать или преслдовать всякое мнніе, утверждать или отрицать всякое извстіе, восхвалять или опозоривать за деньги любую идею, любое открытіе или произведеніе, любой товаръ и любое предпріятіе. Биржа и банкъ, акціонерное общество и лавка, литература и промышленность, театръ и искусство, церковь и образованіе, политика и война, – короче, все стало для журналистики и прессы вообще предметомъ эксплоатаціи, средствомъ агитаціи, сплетень и интригъ. Ни судебная палата, ни парламентская трибуна не спаслись отъ ея лжи и навтовъ: то она оправдываетъ виновнаго, то осуждаетъ невиннаго. Важнйшіе вопросы политики стали въ рукахъ ея просто денежными спекуляціями: вопросъ Восточный запроданъ; вопросъ Италіянскій запроданъ; вопросъ Польскій запроданъ; вопросъ Сверо–Американскій запроданъ! Я не говорю, конечно, что въ журналистик никогда не блеснетъ лучъ свта; случается по временамъ, что она скажетъ правдивое слово или неумышленно, или съ разсчетомъ или, наконецъ, съ намреніемъ показать свое безпристрастіе, чтобы врне обмануть публику въ другое время, когда представится боле выгодный случай.
Какое правительство способно уважать подобную прессу? Благодаря ей, публика отравлена ложными идеями и коснетъ въ предразсудкахъ; благодаря ей, вс интересы страдаютъ, спокойствіе Европы поминутно возмущается, толпа людей находится въ постоянной тревог и правительство, наконецъ, унижается и позорится въ общественномъ мнніи даже въ тхъ случаяхъ, когда заслуживаетъ снисхожденіе. Власть обвиняется въ насиліи, въ жестокомъ обращеніи съ печатью! Но взгляните: что сталось съ печатнымъ словомъ, какъ оно опошлилось, развратилось, и вы тогда скажете, что власть обходится съ нимъ даже милостиво. Тысяча лтъ тюремнаго заключенія и сто милліоновъ штрафа не искупятъ всхъ преступленій печати только по 2–го декабря 1851 г.
Нтъ никакихъ средствъ удержать разлива печатной лжи. Вс полицейскія мропріятія не ведутъ ни къ чему путному. Пресса – промышленность свободная по праву, и правительство не должно въ нее мшаться. Законы, опредляющіе обязанности типографщика и книгопродавца, – законы совершенно исключительные, неумстные и противные праву гражданъ, которые должны сами управлять экономическими длами; мало того: подобные законы противорчатъ высшему конституціонному принципу, въ силу котораго нація должна имть самый неограниченный контроль надъ правительствомъ. Въ теченіе всего царствованія Людовика–Филиппа и во времена Республики, журналы пользовались полнымъ правомъ отдавать отчетъ и обсуждать по–своему парламентскія пренія; до чего дошло тогда искусство извращенія и клеветы – извстно каждому, кто читалъ журналы и газеты. Императорское правительство захотло положить конецъ подобной недобросовстности; средство было найдти легко: стоило только заставить молчать журналистику или обязать ее просто перепечатывать отчеты Moniteur'а. Но возвести въ принципъ такое правило было, разумется, не совсмъ благоразумно. Вотъ почему, когда Оппозиція стала отстаивать свободу печати и защищать интересы журналистовъ, – правительство ршилось на уступку и дозволило помщать въ газетахъ отчеты о парламентскихъ преніяхъ. Но эта уступка оказалась просто хитрою сдлкою, противною гражданскому праву и началамъ конституціи, потому что журналистик все-таки не позволено составлять собственныхъ отчетовъ, а только перепечатывать въ сокращенномъ вид т, которые стенографируются во время засданія законодательнаго собранія и утверждаются его президентомъ.
Не только власть, но и сама конкурренція безсильна обуздать печать, которая ршительно не можетъ служить противоядіемъ самой себ. По необходимости вещей, пресса, особенно же пресса періодическая стала въ такое положеніе, что сама для себя ограничиваетъ и уничтожаетъ конкурренцію. Не говоря уже ни о патентахъ, которыми сокращается число типографій, ни объ указ 1852 года, которымъ допускается только небольшое количество журналовъ и газетъ, – очевидно, что вообще можетъ существовать весьма ограниченное число повременныхъ изданій съ разнымъ направленіемъ, то есть журналовъ и газетъ офиціозныхъ, независимыхъ, монархическихъ, демократическихъ, католическихъ, еврейскихъ, протестантскихъ, финансовыхъ, торговыхъ, судебныхъ, наконецъ, – сборниковъ, обозрній и т. п. Замтьте, при этомъ, что вс самостоятельныя періодическія изданія враждуютъ съ правительствомъ: какую же пользу принесетъ ему ихъ соперничество? Или, можетъ быть, вздумаетъ оно завести для себя новые органы, которые служили бы его интересамъ, на образецъ заведенной уже вечерней газеты «Moniteur du soir»? При иной систем правленія, когда публикація правительственныхъ распоряженій, офиціальныхъ извстій, объявленій, рыночныхъ и биржевыхъ цнъ, академическихъ и судебныхъ отчетовъ и т. д. считалась бы дломъ общественной пользы, тогда, безъ сомннія, правительство имло бы полное право заводить свои изданія и даже раздавать ихъ безплатно. Но при настоящемъ порядк правленія, всякое изданіе такого рода признается посягательствомъ государства на права свободной промышленности. Вотъ почему, когда г. Геру, говоря въ Палат отъ имени всхъ журналистовъ, выразилъ свое неудовольствіе по поводу особенной льготы, данной Moniteur'у и сталъ самыми жалкими доводами поддерживать самое жалкое дло, то коммисаръ правительства ограничилъ свой отвтъ скромнымъ объясненіемъ, будто изданіе «Moniteur du soir» служитъ только прибавленіемъ къ офиціальной газет, и въ заключеніе сказалъ, что правительственная власть не перестаетъ уважать правъ меркантильнаго журнализма и газетнаго промысла.
Ршится ли, наконецъ, правительство на всеобщее запрещеніе и прекращеніе повременныхъ изданій? На такую мру оно не ршилось даже въ 1852 году; въ настоящее время это кажется уже невозможностью. По словамъ г. Тьера самъ Наполеонъ I какъ будто пришелъ къ тому же заключенію въ 1815 году. Такъ или иначе, a достоврно только то, что отрицаніе свободы печатнаго слова – ничто иное, какъ отмна принциповъ Революціи и уничтоженіе всхъ политическихъ правъ и гарантій. Нельзя не сказать, что, въ этомъ отношеніи, конституціонная Оппозиція сама подала примръ нарушенія конституціи во время послднихъ выборовъ. Если бы журналисты были настоящими друзьями свободы и понимали свое призваніе, то позаботились бы тогда предложить свои услуги демократическимъ комитетамъ и дали бы полную возможность печатно заявиться тмъ мнніямъ, которыя лишены самостоятельныхъ органовъ выраженія. Но взамнъ этого, монополисты журналистики разсудили, что, для удовлетворенія собственнаго честолюбія, имъ гораздо выгодне овладть выборами и пріобрсти въ свою пользу большинство голосовъ. Прибгнувъ къ подобному маневру, гг. Геру, Авенъ, Даримонъ и товарищи ихъ успли попасть въ число депутатовъ законодательнаго собранія. Что отвтили бы они теперь, если бы императоръ обратился къ народу съ такою рчью: «Франція, которую я спасъ въ 1851 году отъ гражданской войны и парламентскихъ интригъ, пропадаетъ снова, благодаря продлкамъ трибунныхъ краснобаевъ и журналистовъ. Я заставляю ихъ молчать. Съ этого же дня прекращаются вс повременныя изданія и остаются только дв газеты: «Moniteur du matin» и «Moniteur du soir»!
И такъ, скажутъ мн, если журналистика представляетъ одинъ изъ самыхъ неизбжныхъ механизмовъ нашей политической системы и если, притомъ, она не подлежитъ ни полицейскимъ уставамъ, ни конкурренціи, ни прекращенію, то лучше всего оставить ее на собственный произволъ и дать ей полную свободу. Такова любимая идея г. Жирардена, который, желая успокоить правительство, пытается уврить его, что журналистика безсильна.
Какъ простое орудіе гласности, печать сама по себ служитъ безразлично, какъ истин, такъ и лжи, какъ свобод, такъ и деспотизму. Она получаетъ значеніе и цну только въ томъ случа, когда становится проводникомъ идей и интересовъ извстныхъ партій. Теперь спрашивается: можно ли сказать, что партіи, вооруженныя печатью, правомъ сходокъ и т. п., безсильны противъ правительства? Разумется, нтъ, потому что вся парламентская система только и поддерживается дйствительною силою партій. Припомните же теперь, какъ пользовались он печатью съ 89 года.
Старая монархія, которая созвала государственныя сословія и произвела Революцію, получившую другое значеніе при учредительномъ собраніи, просуществовала всего три съ половиною года.
Первая республика поддержала своими конституціями II и III годовъ вс вольности и права, данныя покойною монархіей. Что могла эта республика сдлать больше? Она продержалась семь лтъ озарившись страшнымъ свтомъ въ чаду заговоровъ. Завелась она посл государственнаго переворота, жила она государственными переворотами и погибла отъ государственнаго переворота.
Вторая республика также даровала намъ своей конституціей 1848 года вс права и вольности. Она длилась три года и, подобно первой, жила государственными переворотами, реакціями, и кончилась государственнымъ переворотомъ.
Правительства, державшія печать въ страх и загон – первая имперія, реставрація, іюльская монархія – просуществовали дольше другихъ; это обстоятельство доказываетъ только то, что журналистика, эта развратница, въ дйствительности такое подлое созданіе, которое изгибается и ползаетъ подъ ударами. Говоря о деспотизм прошлаго времени, я вовсе не намренъ, конечно, ставить его образцомъ для подражанія; дло въ томъ, что, въ конц концовъ, мы всегда расправлялись съ каждымъ правительствомъ, какъ слдуетъ, и самое долгое царствованіе не тянулось доле восемнадцати лтъ; что значитъ такая продолжительность въ судьб государства! И такъ, я желаю указать только на тотъ постоянный фактъ, что несовмстность печати съ правительствомъ заявляется всегда и непремнно, все равно – даютъ ли ей свободу или держатъ на привязи: въ первомъ случа она душитъ правительство, а въ послднемъ – отравляетъ его существованіе.