Чтение онлайн

2. Романсы в стиле Бидермайер

В одном анекдоте говорится, что придворный врач, доктор Штифт, через несколько лет после конгресса обследовал императора Франца, который сильно простудился.

«Эта простуда, Ваше Величество, не очень беспокоит меня, хотя она достаточно неприятная, — сказал старый врач и добавил, — нет ничего лучше хорошей конституции».

«Что? — закричал император. — Мы знаем друг друга уже очень давно, Штифт, но я никогда впредь не хочу слышать этого слова! У меня нет конституции и никогда не будет!»

Меттерних трубил в тот же рог. Хотя королевство Бавария и Вюртемберг получили конституцию, а по всей Европе дул новый ветер, Австрия была словно занавешена цветастым хлопчатобумажным занавесом от опасных порывов ветра.

Хотя у Австрии и не было конституции, и при системе правления Меттерниха невозможно было говорить и писать то, что думаешь, но в течение нескольких лет уживчивые австрийцы извлекали из своего положения все самое лучшее. В изолированном от остального мира духовном пространстве, которое у них оставалось, они создали атмосферу уюта, радости и искусства умения жить. Империя наконец-то обрела долгожданный мир, который население, прожившее почти четверть века в условиях войны, сумело оценить.

Все три десятилетия, которые последовали за Венским конгрессом, заполнили тихая грусть и элегическая романтика — это время получило название эпохи «Бидермайер».

Это была эпоха, в которую самые простые, изящные вещи стали высоко цениться: оперетты, сонаты, песни, вальсы, поэмы, комедии, миниатюры; чашечки для шоколада из хрупкого венского фарфора, расписанные крошечными пейзажами, позолоченные амуры, вышивки, гофрированные веера, и крепко свернутые маленькие букетики из цветов пастельных тонов на кружевных воротничках.

В каждом доме был свой сад, на тканях и обоях расцветали цветы. В пригородах Вены появились маленькие садовые домики, на стенах виднелись обои с фруктами, а беседки обвивали виноградные листья. Венцы полюбили прогулки на валах и вдоль Грабена, которые часто становились еще приятнее благодаря удовольствию съесть выпечку или мороженое восхитительных цветов и сортов: фиалковое, из коричной розы, айвовое, сливочное, пуншевое, и многие другие заманчивые сорта. Венские кофейни начали победоносное шествие: они были островками мира, где можно было спокойно выкурить свою трубку, прочесть (хотя и подвергшуюся цензуре) газету, поговорить о Боге и мире, сочинять стихи и писать музыку и, не в последнюю очередь, попить кофе, который приготавливали четырнадцатью способами.

Теперь уже не аристократия, а средний класс определял общество и влиял на его вкусы. Настала эпоха буржуазии.

Первое паровое судно проплыло по Дунаю, первые газовые фонари осветили улицы Вены. Газовый завод сделал щедрое предложение: бесплатно снабдить склеп Габсбургов в церкви Капуцинов светом по последней моде, от чего император Франц, тем не менее, решительно отказался. Призраки его августейших предков спокойно могли довольствоваться мерцающим светом тонких восковых свечей.

Хотя цензоры с досадной тщательностью прочесывали от политических намеков даже театральные постановки, включая Шекспира, но уж музыке эти господа не в состоянии были повредить. В кабачках на главной аллее Пратера превосходно играли музыку Бетховена. На так называемых «колбасных балах», народных праздниках, на которых вместо шампанского и фазана пили пиво и поедали «горячие колбаски», звучали впервые некоторые из лучших песен Шуберта. Позже, все более популярными становились домашние музыкальные вечера. Встречаясь в кругу друзей, исполняли импровизации, пели и легкомысленно беседовали, как это делал Франц Шуберт со своими друзьями из богемы на «Шубертиадах». В Вене было тогда только 200 000 жителей, но не менее 65 фабрик по производству фортепиано.

Страсть к танцам стала манией. В двадцатые и тридцатые годы XIX столетия Вена была разделена на два лагеря сторонников вальса: одни — восторженные почитатели расфранченного, слащавого, романтического Иосифа Ланнера[424], который дирижировал на балах в Хофбурге, другие — страстные поклонники увлекательного, зажигательного, немного цыганистого Иоганна Штрауса-отца[425], который дирижировал оркестром в огромном танцзале «У Шперла».

В мягком воздухе Вены эпохи «Бидермайер» процветали любовные связи. Они принимали самые различные формы и расцветали в самых неожиданных местах. Заключалось все больше неравных браков, привлекавших всеобщее внимание, мезальянсов между представителями высших кругов общества и средними слоями; жесткая социальная структура начала ослабевать, старые разделительные линии постепенно стирались.

Самый любимый брат императора, эрцгерцог Иоанн, убежденный либерал и пожизненный враг Меттерниха, оскорбил придворное общество, женившись в морганатическом браке на Анне Плохль[426], красивой дочери начальника почтового отделения в Бад Аусзее. История закончилась тем, что император Франц, который официально никогда не одобрял этой связи, присвоил Анне титул графини фон Меран. К ее бесконечному восхищению, первый сын Анны унаследовал несравненную габсбургскую губу, которую она с гордостью всем показывала. «Я рада, что у него есть нечто от отца», — говорила она.

Но мезальянсом, который привел в наибольшее смятение придворных, стал брак самого князя Меттерниха. Этот самый главный сноб и официальный поборник кастовой нетерпимости и законности, женился на маленькой, сладкой барышне «Никто», по имени Антония Лейкам[427], чья мать была танцовщицей в опере. Меттерних был в 1827 году пятидесятичетырехлетним вдовцом, когда он взял в жены Антонию. Многие еще помнили о том, что его первая жена, влиятельная внучка великого князя Кауница, чрезвычайно способствовала его карьере.

Любовная идиллия Меттерниха продолжалась 15 месяцев. Антония умерла при первых родах, хотя говорят, что Меттерних обещал врачам все сокровища монархии, если они спасут ей жизнь.

В конце концов, он женился в третий раз, на этот раз на графине Мелани Зизи[428], даме с соответствующими связями. Но портрет Антонии, на котором она изображена в белом платье с букетом фиалок в руке, продолжал висеть в его рабочем кабинете над письменным столом. Новая княгиня Меттерних попросила написать с нее портрет в бальном платье, надев все свои украшения, и повесила картину на противоположную стену. Однажды, когда он уехал, она поменяла местами оба портрета. Едва он вернулся, он велел повесить портрет снова на прежнее место.

Однажды Меттерних объявил о самом ошеломляющем браке в императорской семье, который шокировал весь императорский двор.

Весной 1831 года, несколько месяцев спустя после рождения Франца Иосифа, Меттерних буквально взорвал бомбу, простодушно заявив, что, собственно говоря, нет никакой причины, по которой кронпринц Фердинанд не должен был жениться, и для него уже нашли жену. София, которая при этих словах стояла, склонившись над колыбелью своего маленького будущего императора, потрясенная и удивленная написала письмо своей матери.

Это был хитрый план. Императору Францу, который становился все слабее, вероятно осталось жить немного лет. Меттерних сказал себе, что совсем не исключено, что его заклятые враги, эрцгерцоги Карл и Иоанн — дееспособные братья императора, придут к власти. Тогда они станут монархами, если от престолонаследования будут отстранен явно непригодный Фердинанд и не более дельный Франц Карл. Этого Меттерних хотел избежать любой ценой. Итак, для Фердинанда нужно было найти подходящую партию, потому что, будучи женатым мужчиной, он представлял собой для мира картину хотя бы наполовину нормального человека, который был в состоянии носить корону.