Чтение онлайн

Дидро в сочинении «Прогулка скептика» называет имя Рабле вместе с именами Пьера Бейля, Монтеня, Вольтера, Свифта и Монтескье.

Композитор Гретри в 1785 году пишет комическую оперу «Панург на Острове фонарей».

Во время французской революции конца XVIII века некий аббат Женгене печатает книгу «Об авторитете Рабле в настоящей революции» (1791), в которой обнажает антиклерикальную и антимонархическую основу аллегорий писателя. Повествуя о том, сколько пошло материалов на одежду Гаргантюа, сколько коров съел королевский сын, Рабле показывает, как дорого обходятся короли народу, пишет Женгене. В этом смысл его фантастической картины; когда Рабле говорит о войнах Пикрохола, он вскрывает ничтожество и тщеславие королей их преступные помыслы, ведущие к войнам. Старый юридический и финансовый порядок осужден Рабле, и настоящая революция реализует предначертания великого писателя, не без основания заключает Женгене, призывая к тому, чтобы революция признала в Рабле одного из своих авторитетов.

В XIX веке слава Рабле растет и ширится; тщетно противники прогресса пытаются осквернить его имя или «обезвредить» писателя, изображая его апостолом некоей высшей философии, стоящей над конкретными проблемами своего времени. В этой связи любопытен отзыв Шатобриана, порицавшего Вольтера за «непонимание» Рабле: «Вольтер был чувствителен лишь к безбожию Рабле и его шуткам, но глубокая сатира на общество и человека, высокая философия, великий стиль медонского кюре ускользали от его взора». Первые десятилетия XIX века характеризуются во Франции повышенным интересом к XVI столетию. Сочинения Рабле и Монтеня становятся предметом глубокого и всестороннего изучения. Знаменитый памфлетист Поль Луи Курье говорит о них как о своих «старых друзьях», своих «товарищах», своих «проводниках». «Я их изучаю вот уже сорок лет, и всегда они открывают мне что-нибудь новое», — признавался Беранже в 1856 году. Гюго подчеркивает, что Рабле и Монтень «атаковали старый политический порядок». Рабле незримо присутствует во всех значительных произведениях французской литературы XIX столетия. «Рабле — наш общий учитель», — утверждает Бальзак. В несравненных по мастерству «Озорных рассказах» он обращается к своему «достойному соотечественнику, вечной славе Турени — Франсуа Рабле», вдохновляясь его примером, обильно черпая солнечный оптимизм из его произведения. «Что за потрясающие создания! — восклицает Флобер, говоря о «Дон-Кихоте» и о «Гаргантюа и Пантагрюэле». — Они растут, чем больше на них смотришь, подобно пирамидам, и даже в конце концов начинают пугать».

В июне — июле 1909 года Анатоль Франс прочитал в различных городах Америки курс лекций, посвященных Рабле. Рабле по мировоззрению, по художественному методу был близок автору «Острова пингвинов». Грандиозная тень Рабле зрима и в наиболее оптимистическом сочинении писателя-гуманиста Франции XX столетия Ромена Роллана «Кола Брюньон».

Рабле народен в высшем значении этого слова. Глубокий и трезвый мыслитель, гениальный писатель, он плоть от плоти народной. Думы, чаяния, скорби и радости народные — его думы, его чаяния, его скорби, его радости. Потому так полно и широко живет он в веках, открываясь каждому новому поколению еще шире и грандиознее.

В 1953 году четырехсотую годовщину со дня смерти французского писателя отмечал весь прогрессивный мир. Имя Рабле звучало на всех языках, находя живой отклик в сердцах простых людей.

Рабле труден для перевода. Его огромный по количеству слов лексикон, включающий в себя бесконечное число специальных, взятых из самых различных сфер деятельности людей терминов, требует от переводчика поистине энциклопедических знаний. К тому же язык Рабле полон тонких намеков, каламбуров, крылатых выражений, словом настолько национально окрашен, — в чем, кстати сказать, и состоит его особая прелесть, — что книга Рабле считалась почти непереводимой.

В настоящем издании роман французского писателя печатается в переводе H. М. Любимова, который сумел найти в русском языке наиболее соответствующие французским словам и оборотам параллели и сделал это с тактом подлинного художника. С полным основанием можно сказать, что русскому читателю Рабле раскрывается впервые во всем своеобразии его стиля, с чудесным, неистощимым богатством эпитетов, метафор, сравнений, которыми писатель, словно играя, насыщает речь своих персонажей.

Рабле — великий мастер художественного слова, великий мыслитель. Однако главное в деятельности этого титана прошлого заключается в том, что свои огромные силы художника, мыслителя, борца он отдавал человечеству, его истинным представителям — людям созидательного труда, как физического, так и духовного.

Анатоль Франс цитировал когда-то одно из высказываний Рабле: «Величайшее безумие мира считать, что звезды существуют лишь для королей, пап и больших господ, а не для бедных и страждущих». Звезды для бедных и страждущих! Разве не к этому сводилась в конце концов вековечная борьба основных сил человечества и не потому ли так ценило и ценит человечество своих лучших сынов, что они всегда стояли в авангарде этой борьбы?

С. Артамонов

Достославные пьяницы и вы, досточтимые венерики [14] (ибо вам, а не кому другому, посвящены мои писания)! В диалоге Платона под названием Пир Алкивиад, восхваляя своего наставника Сократа, поистине всем философам философа, сравнил его, между прочим, с силенами. Силенами прежде назывались ларчики вроде тех, какие бывают теперь у аптекарей; сверху на них нарисованы смешные и забавные фигурки, как, например, гарпии, сатиры, взнузданные гуси, рогатые зайцы, утки под вьючным седлом, крылатые козлы, олени в упряжке и разные другие занятные картинки, вызывающие у людей смех, — этим именно свойством и обладал Силен, учитель доброго Бахуса, — а внутри хранились редкостные снадобья, как-то: меккский бальзам, амбра, амом, мускус, цибет, порошки из драгоценных камней и прочее тому подобное. Таков, по словам Алкивиада, и был Сократ: если бы вы обратили внимание только на его наружность и стали судить о нем по внешнему виду, вы не дали бы за него и ломаного гроша — до того он был некрасив и до того смешная была у него повадка: нос у него был курносый, глядел он исподлобья, выражение лица у него было тупое, нрав простой, одежда грубая, жил он в бедности, на женщин ему не везло, не был он способен ни к какому роду государственной службы, любил посмеяться, не дурак был выпить, любил подтрунить, скрывая за этим божественную свою мудрость. Но откройте этот ларец — и вы найдете внутри дивное, бесценное снадобье: живость мысли сверхъестественную, добродетель изумительную, мужество неодолимое, трезвость беспримерную, жизнерадостность неизменную, твердость духа несокрушимую и презрение необычайное ко всему, из-за чего смертные так много хлопочут, суетятся, трудятся, путешествуют и воюют.

К чему же, вы думаете, клонится это мое предисловие и предуведомление? А вот к чему, добрые мои ученики и прочие шалопаи. Читая потешные заглавия некоторых книг моего сочинения, как, например, Гаргантюа, Пантагрюэль, Феспент, О достоинствах гульфиков, Горох в сале cum commento [15] [16] и т. п., вы делаете слишком скороспелый вывод, будто в этих книгах речь идет только о нелепостях, дурачествах и разных уморительных небывальщинах; иными словами, вы, обратив внимание только на внешний признак (то есть на заглавие) и не вникнув в суть дела, обыкновенно уже начинаете смеяться и веселиться. Но к творениям рук человеческих так легкомысленно относиться нельзя. Вы же сами говорите, что монаха узнают не по одежде, что иной, мол, и одет монахом, а сам-то он совсем не монах, и что на ином хоть и испанский плащ, а храбрости испанской в нем вот настолько нет. А посему раскройте мою книгу и вдумайтесь хорошенько, о чем в ней говорится. Тогда вы уразумеете, что снадобье, в ней заключенное, совсем не похоже на то, какое сулил ларец; я хочу сказать, что предметы, о которых она толкует, вовсе не так нелепы, как можно было подумать, прочитав заглавие.

Положим даже, вы там найдете вещи довольно забавные, если понимать их буквально, вещи, вполне соответствующие заглавию, и все же не заслушивайтесь вы пенья сирен, а лучше истолкуйте в более высоком смысле все то, что, как вам могло случайно показаться, автор сказал спроста.

Вам когда-нибудь приходилось откупоривать бутылку? Дьявольщина! Вспомните, как это было приятно. А случалось ли вам видеть собаку, нашедшую мозговую кость? (Платон во II кн. De rep. [17] утверждает, что собака — самое философское животное в мире.) Если видели, то могли заметить, с каким благоговением она сторожит эту кость, как ревниво ее охраняет, как крепко держит, как осторожно берет в рот, с каким смаком разгрызает, как старательно высасывает. Что ее к этому понуждает? На что она надеется? Каких благ себе ожидает? Решительно никаких, кроме капельки мозгу. Правда, эта «капелька» слаще многого другого, ибо, как говорит Гален в III кн. Facu. natural, [18] и в XI Dе usu parti [19] , мозг — это совершеннейший род пищи, какою нас наделяет природа.

По примеру вышеупомянутой собаки вам надлежит быть мудрыми, дабы унюхать, почуять и оценить эти превосходные, эти лакомые книги, быть стремительными в гоне и бесстрашными в хватке. Затем, после прилежного чтения и долгих размышлений, вам надлежит разгрызть кость и высосать оттуда мозговую субстанцию, то есть то, что я разумею под этим пифагорейским символом, и вы можете быть совершенно уверены, что станете от этого чтения и отважнее и умнее, ибо в книге моей вы обнаружите совсем особый дух и некое, доступное лишь избранным, учение, которое откроет вам величайшие таинства и страшные тайны, касающиеся нашей религии, равно как политики и домоводства.