Чтение онлайн

Во-вторых, сегодня две трети населения Пакистана живет за гранью нищеты в совершенно невыносимых условиях. При этом в стране сохраняется полуфеодальный общественный порядок, а большая часть национального богатства сконцентрирована в руках узкой прослойки крупных землевладельцев — заминдаров. Весьма велика вероятность, что когда-нибудь оба эти фактора пересекутся — и произойдет "встреча" между поднявшимися на восстание обездоленными массами и авангардной группой радикально настроенной интеллигенции. Нечто подобное, как известно, состоялось в России в 1917 году и привело к серьезным историческим последствиям.

Естественно, что правящая верхушка имеет на вооружении целый набор различных сценариев удержания власти, среди которых важнейшую роль играет перенос протестного потенциала обездоленных низов на "внешнего врага", роль которого должна играть Индия. Важная функция в этом процессе принадлежит крупнейшей пакистанской политической силе — партии "Джамиат-и-ислами", основанной еще в 40-х годах А.А.Маудуди, крупным исламским политическим мыслителем, которому, в отличие от Хомейни, не удалось реализовать свои концепции на практике.

Возможно, это не случилось в силу того, что многие положения, выдвигаемые Маудуди (например, о воссоздании Халифата), были откровенно утопичны. До 1979 года “Джамиат-и-Ислами” находилась в оппозиции как гражданским, так и военным режимам, находившимся у власти в Пакистане, и выдвигала лозунг создания теократического государства. Однако после ввода советских войск в Афганистан и прихода к власти генерала Зия-уль-Хака, сделавшего несколько "шагов навстречу" пакистанским исламистам, эта партия стала активно поддерживать режим, по своей социальной природе мало чем отличавшийся от предыдущих. В ответ Зия-уль-Хак учредил Федеральный шариатский суд и провел частичную реформу правовой системы страны, при которой теологам, представляющим “Джамиат-и-ислами”, была предоставлена возможность высказаться на предмет соответствия нормам шариата тех или иных положений пакистанского законодательства. Другим важным шагом Зия-уль-Хака было установление тесных контактов с Саудовской Аравией, завершившееся уже в 90-м году фактическим переходом Пакистана под патронаж саудовского монархического режима, с которым американцы всегда поддерживали очень почтительные и дружественные отношения. При Зия-уль-Хаке пакистанцы даже служили в саудовской армии, а немногим ранее один из крупнейших городов Пакистана, Лайалпур, был переименован в Фейсалабад, в честь одного из саудовских королей.

Все эти шаги привели в восторг основную массу пакистанских клерикалов, которые за годы неудачной борьбы фактически исчерпали свой пассионарный заряд, однако сохранили политический контроль над десятками миллионами верующих. Этот политический ресурс, а вместе с ним и сами пакистанские клерикалы, оказались в конце концов востребованы правящей военно-феодальной верхушкой, напуганной событиями в Иране. С тех пор "симбиоз" военного руководства Пакистана и клерикалов из “Джамиат-и-ислами” является "несущей конструкцией" для серьезно подточенной коррупцией системы власти в стране. Военные обеспечивают клерикалам видимость политического влияния, а последние стараются умело повернуть протестные настроения масс в русло "борьбы за Кашмир", "джихада против Индии" и т.д. Под эту программу они собирают миллионные митинги, шествия, марши, которые служат прекрасным механизмом для "выпускания пара" из котла социальной напряженности. В свою очередь, каждая акция военных против "внешнего врага" (вроде вторжения в сектор Каргил в 1998 году) преподносится функционерами “Джамиат-и-ислами” как доказательство своего могущества и влияния, как триумф своей политической линии.

Анализ такой "несущей конструкции" представляет сегодня особый интерес в России, поскольку выстраивание похожего механизма может стать грандиозной политической ловушкой, в которую может попасть левая оппозиция. Сотрудничество с властью в обмен на "косметический ремонт" системы превращает оппозицию в обыкновенный придаток режима.

АМЕРИКАНЦЫ "СДАЮТ" СОЮЗНИКА

В то же время установление "шариатской законности" в Пакистане не мешало самому тесному сотрудничеству с США, которое пакистанские клерикалы воспринимали как данность. Однако со временем идиллия американо-пакистанских отношений начала омрачаться объективными изменениями внешнеполитической ситуации на Ближнем и Среднем Востоке. И в изменившейся ситуации полностью сработала известная закономерность, согласно которой американцы немедленно сдают своих союзников, как только пропадает необходимость в них. После распада СССР Афганистан переставал интересовать США как фактор ослабления своего главного геополитического соперника, а вместе с Афганистаном уходила в прошлое и американская заинтересованность в Пакистане. Эта тенденция плавно развивалась на всем протяжении 90-х годов, пока, наконец, в марте текущего года президент США не посетил Исламабад с явным намерением сказать своему бывшему союзнику — "гуд бай". Военному администратору Пакистана генералу Мушарафу дали понять, что в случае военного конфликта с Индией он может рассчитывать только сам на себя, и не стоит надеяться на дипломатическую и военную поддержку Запада. Американцы поставили своей задачей во что бы то ни стало установить тесные отношения с Индией, которая нужна США (так же, как в свое время и СССР) как противовес усиливающемуся Китаю. И в качестве жеста доброй воли Вашингтон решил "сдать" ставший ненужной обузой Пакистан.

Этот пример наглядно доказывает, что не очень-то и хорошо быть в современном мире американским союзником.

Уже в ближайшие годы попытка стать проводником интересов Саудовской Аравии на Среднем Востоке и в Средней Азии и, в частности, военная и экономическая опека просаудовского режима в Афганистане может бумерангом ударить по самому существованию пакистанской государственности.

Поддержка талибов неизбежно закончится выходом пуштунской Северо-Западной провинции из состава Пакистана, что приведет к распаду страны на несколько враждующих этногосударств. Наличие атомной бомбы в Пакистане делает такой сценарий особенно опасным. Впрочем, возможно, именно такой исход имеют в виду в Вашингтоне, для которого крайне важно создать прецедент вмешательства во внутренние дела суверенного государства под предлогом "предотвращения ядерной опасности".

Если смотреть на вещи объективно, у Пакистана сегодня нет иного выбора, кроме полного выхода из фарватера проамериканской и просаудовской политики и форсированной переориентации на Иран и, возможно, Россию. Если это случится в ближайшее время, у Пакистана могут остаться шансы на стратегическое выживание. При ином раскладе это государство будет обречено на длительную геополитическую агонию…

Александр Сергеев

КОРР. Вадим Валерианович, мы встречаемся с вами в те дни, когда фактически завершается огромная эпоха, когда итоги последних думских и президентских выборов не только предрешили окончательное расставание нашего общества с советским периодом отечественной истории, не только подвели итоговую черту под уходящим столетием, но и, в результате ратификации договора СНВ-2, поставили крест на мировой роли нашего государства, которую оно играло с середины XVII столетия. Вы были не только свидетелем происходивших за последние полвека событий, но и активным их участником. За эти полвека через общение с вами прошло огромное количество людей, и это взаимовлияние постепенно привело к созданию феномена "кожиновской школы", без упоминания о которой не обходится практически ни один серьезный разговор о патриотической составляющей нашей культуры. С чего это все начиналось? Как вы пришли в литературу, в общественную жизнь, в жизнь идей? Какой круг общения сформировал вас, кого вы можете назвать своими учителями?

Вадим КОЖИНОВ. Начну с того, что оспорю само определение "кожиновская школа". Я никогда не настаивал на каком-то своем первенстве, лидерстве, комплекса власти, в том числе даже власти духовной, по-моему, просто лишен, и с любыми людьми всегда стремился быть на равных.

Что же касается моего развития, то правильнее всего начать с истории нашей семьи. Мой дед по отцовской линии был штабс-капитаном военно-медицинской службы и, сами понимаете, это не такой высокий чин. Он погиб в 1922 году на эпидемии тифа. А вот по другой линии было много интересного. Второй мой прадед был нищим ремесленником в захолустном городишке Белый Смоленской губернии. Его сын с помощью разных людей окончил Смоленскую гимназию, которая была одной из лучших в стране, затем Московский университет, дослужился до действительного статского советника, и умер в 1926 году, за четыре года до моего рождения. Я узнал об этом своем деде достаточно поздно — в семье боялись о нем упоминать, потому что он был крайним монархистом. Так, в 1913 году, во время торжеств по случаю 300-летия царствующего дома Романовых, он резко критиковал Николая II за потворство революционерам. Даже в завещании он просил: "Похороните меня подальше от красных — там, где Лида, и даже еще шагов за пятьдесят". А его старший сын стал большевиком и контрразведчиком. Имел два ордена Красного Знамени — один за участие в знаменитой операции "Трест" с выманиванием Савинкова, а второй — за захват Кутепова.

Но благодаря записной книжке деда, найденной мною среди старых вещей в 1946 году, я соприкоснулся с исконной Россией, как мало кто мог в те времена. Там я выяснил, что он, будучи гимназистом, а тем более — студентом, давал множество уроков, обеспечивая не только себя, но и семью. И среди прочих записей обнаружил такую: "С 22 августа 1887 года до 1 октября в селе Мураново Московской губернии у действительного статского советника Ивана Федоровича Тютчева — 60 рублей в месяц. Ольга Николаевна, София Ивановна, Федя, Коля, Катя". Речь идет о сыне нашего великого поэта, причем в этом не было ничего удивительного — просто домашний учитель.

Так вот, прочитав записную книжку моего деда, я тогда же поехал в Мураново. И там мне сказали, что Федор Иванович умер в 30-е годы, а Николай Иванович — директор местного тютчевского музея. Николай Иванович, очень похожий внешне на своего великого деда, встретил меня в одежде, сшитой, как признался позже, еще в прошлом веке. И, поверьте, он меня так радостно втсретил, когда я ему сказал, что я внук Василия Андреевича Пузицкого, что даже пригласил к столу обедать. А это был 1946 год, голод, и тогда к столу приглашали только своих. За столом сидели его сестры, Софья Ивановна, которая была фрейлиной еще при Александре III, и Екатерина Ивановна, мать известного тютчеведа, правнука Тютчева Пигалева. Я приезжал еще раз туда и испытал, можно сказать, потрясение. Мы сидели с Николаем Ивановичем на терраске — и вдруг на дороге показалась роскошная машина ЗиС-101, самая шикарная машина того времени. Еле-еле, ковыляя по ухабам и грязи, машина подъехала к нам и из нее вышел, по моим представлениям, монах. И вот Николай Иванович, как мальчик, хотя ему было далеко за семьдесят, бросился навстречу, начал обниматься с монахом и сразу же показал тому на меня: "Знаешь, кто это? Это внук Василия Андреевича Пузицкого". И тот протягивает мне руку, но как-то странно, на уровне лица. Я ее все-таки пожал. Это был, представьте себе, Патриарх Всея Руси Алексий, который, оказывается, тоже учился вместе с Николаем Ивановичем и его сестрами у моего деда. Они вместе учились в знаменитом Катковском лицее, будущем МГИМО, Алексий часто бывал в гостях у Николая Ивановича, и мой дед тоже давал ему уроки. Вот так все переплелось на столь неожиданном уровне: внук Тютчева, Патриарх, мой дед...