Чтение онлайн

Провалявшись год в госпиталях, хроменьким инвалидом с палочкой с 1943 года Виктор Розов уже вовсю разъезжал с агитбригадой, сочинял весёлые сценки. Одну из таких сценок показал в женской колонии, где сидела тогда Наталия Сац. Выйдя на свободу и став руководителем республиканского театра, Наталия Сац пригласила запомнившегося ей молодого фронтовика с палочкой в качестве режиссёра на постановку своих спектаклей, заказала ему пьесу, заказала инсценировку "Обыкновенной истории" по Гончарову. Спустя годы эта инсценировка принесла Виктору Розову Государственную премию СССР. Для Виктора Сергеевича как бы не существовал временной фактор, он знал, что рано или поздно всё сбудется. С ощущением этой великой земной радости, с верой в торжество добра он писал свои пьесы.

По молодости он считал себя атеистом, но писал самые настоящие христианские пьесы. Ибо проповедь добра, может быть, и есть главная задача любого художника.

В начале перестройки он обратился к своим театральным коллегам с открытым письмом: "Бог даст, скорое будущее - за светом и теплом разума и человеколюбия. И тут, друзья мои, мы должны в меру сил своих помочь светлым людям страны в их подвижническом служении вечным истинам добра и справедливости. Есть такие люди в нашем Отечестве, есть Потому и призываю, прошу: не скупитесь творить добро, пусть самое скромное и неприметное. В нём и только в нём мы сохранимся во времени, по нему - сотворённому нами добру - будут вспоминать и судить нас"

Занятые спорами о собственности и власти, увы, все тогдашние перестроечные театральные властители умудрились не заметить присланного на съезд письма Розова и не зачитали его с трибуны. Они не собирались делать добро. Святой призыв русского подвижника никаким нынешним властям, в том числе и театральным, не подходил и не подходит.

...В годы перестройки, подобно Владимиру Максимову, он порвал со многими друзьями, приветствовавшими крах державы. Вдруг оказалось, что доброта и сердечность не мешают драматургу любить свою Родину, ценить свою русскость и отчаянно бороться за справедливость. Ополчившиеся на него либералы дошли до того, что в прессе обозвали его "фашистом", его, покалеченного фронтовика, великого драматурга, добрейшего человека.

...Виктор Сергеевич прожил почти весь двадцатый век. И его счастье - это не счастье сытого мещанина, спокойного и равнодушного эгоиста. Помню его с литинститутских времён: прихрамывающим, опирающимся при ходьбе на палку. Но хоть бы слово нытья когда-нибудь услышать от него Он даже великого Чехова недолюбливал за нытьё: "Ноет и ноет. И всегда мне приходили на ум строчки Владимира Маяковского: "Сидят и ноют на диване разные тёти Сони и дяди Вани". Я не люблю нытьё и долго привыкал к нему".

А вот Маяковского обожал. Вообще, в жизни Виктор Сергеевич Розов, знаменитый русский советский драматург, увенчанный званиями и наградами, поражал встречающихся с ним впервые людей своей неофициальностью, своей свободой духа и своей революционностью. Он не приспосабливался ни к театру, ни к канонам господствующей драматургии, скорее каноны и театра, и драматургии советского времени приспосабливались к Виктору Розову. Мягкий, тихий, радостный, приветливый бунтарь. И это не герои его рубили саблями новомодную мебель, а сам Виктор Розов ещё в пятидесятые годы чувствовал нарастание обывательщины и приспособленчества, поглощение человека миром вещей и денег. Таким же бунтарём он и остался до конца жизни...

Когда я написал письмо интеллигенции об опасности уголовного суда над Осташвили, опасности подобного политического прецедента вообще, Виктор Сергеевич единственный откликнулся в "Литературной газете" своим "Открытым письмом Владимиру Бондаренко", в котором, несмотря на свою природную всечеловечность и демократичность, решительно не принимая постулаты "Памяти", признал реальность денационализации русского народа. Из тех же побуждений справедливости он стал постоянным автором наших газет "День" и "Завтра", и в одной из последних бесед со мной признал себя природным русским человеком, "русопятом", как шутливо обозначил он.

Его природная русскость не мешала любить всё воистину талантливое, дружить и помогать писателям самых разных народов. Но в любой зарубежной поездке он на второй же день начинал скучать по России. Потому Бог и дал ему счастливую жизнь.

Он не замечал и все оскорбления, обрушившиеся на него после неприятия драматургом перестройки. Некто Лев Колодный писал тогда: "стал замечать его как автора на страницах даже такой очаровательной газеты, как "Завтра", а это всего-навсего поменявшая название закрытая погромная газета "День"" Позже появились статьи Розова и в "Правде", где Виктор Сергеевич заявлял: "Я вижу, сейчас у общества, у государства нет идеи. Оно сейчас животное, наше общество. Весь смысл лишь в том, чтобы питаться. И ещё - обогащаться, обогащаться любым способом. А высокой идеи, идеала у наших сегодняшних правителей нет. Отсюда и распад государства". Подобные признания бесили его бывших перестроечных друзей. Тот же Колодный стал уверять, что "понять Виктора Розова можно. Его драматургия недолговечна, своё время она не пережила, умерла вместе с ним".

Ему убедительно ответил Борис Поюровский: "Вынужден снова огорчить Л.Колодного. И пьесы, и фильмы Розова пока, во всяком случае, остаются в действующем репертуаре. И при чём здесь Шекспир? Разве кто-нибудь утверждал, что Розов - второй Шекспир? По мне - так вполне достаточно того, что он - первый Розов. А уж кому, сколько суждено оставаться на сцене или экране, рассудит сама история, зачем ей наши подсказки? Что же касается партийности Розова, то он-то как раз никогда ни в какой партии не состоял, хотя и мог бы вступить, к примеру, перед боем под Вязьмой осенью 1941 года, где был тяжко ранен"

И сможет ли когда-нибудь русский театр обойтись без таких пьес, как "В добрый час", "Неравный бой", "Традиционный сбор", "Гнездо глухаря", "Вечно живые", "Кабанчик"? Не думаю.

Вся творческая жизнь Виктора Сергеевича Розова - это непрерывный, часто неравный бой за добро. Ещё задолго до солженицынского призыва жить не по лжи он предложил своим читателям и зрителям иную нравственную установку: жить по совести. И потому Виктору Сергеевичу никогда не страшна была никакая цензура, ибо кто мог ему самому запретить жить по совести? И хоть шпыняли его не раз чиновники и цензоры, годами не пускали его спектакли, не печатали пьесы, он никогда не унывал, ибо и сам жил в тех же поисках радости, в каких жили герои его пьес. Он ненавидел мещанство и буржуазность во всех проявлениях, поэтому и оказался в рядах противников всех ельцинских перемен. Думаю, он был социалистом не по идеологии, не по убеждениям, а по натуре своей. Может быть, таким же социалистом был и Христос? Он не скрывал своей веры в Бога, но и христианином был таким же природным, стихийным. Ему и судьбой, и жизнью предназначено было делать добро и вести бой за добро.

Виктор Сергеевич Розов был глубоко русским человеком. И по крови, и по культуре, и по своему пониманию духовности. Это и привело его к разрыву со многими былыми приятелями шестидесятых годов, достигшими громкой популярности в советской культуре, а в постсоветское время предавшими все свои былые идеалы. Виктор Розов говорил в беседе с Кожемяко в "Советской России": "Идёт атака, чтобы истребить у нас чувство Родины. Уже территорию разбили, военный приоритет Америки безусловен, им только сейчас не хватает убить русский дух. Вот и идёт разложение русского духа всеми способами Да, мы отступаем сейчас пока по всем направлениям. Но я верю, наступит наш Сталинград!"

...Может быть, наступит когда-нибудь время, и театр "Современник" будет носить имя Виктора Розова, ведь он и был возвышенным символом этого театра в его лучшие времена.

Я смотрел, пожалуй, все его лучшие московские спектакли, писал о нём, были три или четыре диалога с ним в газетах и журналах, мы часто встречались на обсуждении номеров "Современной драматургии"; если сформулировать коротко - более порядочного и чистого человека я в нашей литературе, наверное, и не встречал. Сегодня бывшие советские подхалимы твердят одно, бывшие диссиденты талдычат другое. По словам и тех, и других получается, что в ХХ веке в России нельзя было просто быть порядочным человеком, к тому же замечательным писателем.