Чтение онлайн

Со страниц газеты запускается версия "незаконной перерегистрации Союза писателей, неполноценности съезда, его непредставительности" и пр., что само по себе является полным абсурдом.

По мере того, как укрепляются общественные позиции Союза писателей России и все очевидней становится атмосфера согласия его дел и задач, встающих перед обществом, с некоторыми мерами нового руководства страны, все яростней и подлей раскручивается маховик компрометации нашего Союза. В этом видится уже не простое сведение счетов и желание поболе урвать в свою пользу от казны и репутации Союза писателей, но исполнение некоего политического заказа сил, противостоящих позиции культурного и государственного возрождения России. Так и маячит за подобными ухватками наглый натиск информдельцов — гусинских и им подобных...

С горечью смотрим мы на то, как некогда славная литературно-патриотическая газета "Литературная Россия" Эрнста Сафонова вырождается до состояния заурядного желтого издания. Союз писателей России не питает никаких иллюзий по поводу ее перспектив и возможностей, а потому доведет порученное Х съездом дело до конца: перерегистрирует и возродит добропамятное издание, вырвав его из рук нечистоплотных дельцов.

Секретариат Союза писателей России

www.astroteh.ru 8

Вроде благое дело — всенародно избирать всю власть, от Президента до последнего псаря — для массы нашего народа обернулось диким жизненным обвалом. Почему? На этот актуальный накануне новой выборный страды вопрос отвечает хроника одной типичной избирательной кампании, написанная ее непосредственным участником.

В ЧЕРНЫЙ ПИАР я угодил случайно совершенно — по звонку одного доброго человека: "Ну что, опять сидишь без денег? — сказал он. Поработать хочешь? Надо проехаться в Архангельскую область, на выборы в ихнюю думу. На всем готовом, несколько статеек сляпаешь под кандидата, тысячи полторы заработаешь".

Ну раз на всем готовом — я, не долго думая, и согласился: "Полторы, так полторы. Вот если б еще в долларах!" — "А ты в чем думал?" И я невольно прикусил так несолидно выдавший меня язык.

Назавтра на договоренном месте меня встретил малый двадцати шести лет, под два метра ростом, звали Костей: "Сейчас зайдем к матери, она всю фишку объяснит". В полуподвальном офисе неподалеку нас уже ждала эта мать по имени Галина — очень эффектно сохранившаяся брюнетка с подвешенным еще эффектней языком. Правда, из ее пространной вводной я так и не понял до конца, какую роль она играет в нашем деле — обеспечить всячески победу подрядившего нас кандидата над другими, нас не подрядившими. Прозвучало лишь что-то такое: "политолог-идеолог" и еще "строитель креативных технологий". Но занаряживать мое продавшееся за 50 зеленых в день перо и будет, стало быть, она.

Меня, по совести сказать, во всем смущали поначалу два момента. Один — моральный: продаваясь неведомому ходоку в народные избранники, я уподоблялся той же девушке по вызову, которая не спрашивает тоже, под кого ей нынче лечь. Но рядом с двухметровым Костей и блиставшей ее креативом Галиной эта глупость быстро разошлась. Так как для них это была только своя веселая игра, где кандидат, звавшийся на их жаргоне "дебиленком", лишь неизбежный — но отнюдь не самый главный элемент. А самый главный — этот креатив, под который и лепилось все остальное, включая имидж нанимателя. В нашем округе, к примеру, на прошлых выборах опередило всех "Единство". А значит, кандидату надлежало строить из себя умеренного государственника, а экономику жать по программе Грефа — которую и мне было предложено, не мудрствуя лукаво, разучить.

Но оставался еще темный для меня аспект — материальный. Поскольку сразу я не уточнил, как именно и от чьего, главное, лица будет происходить расплата? А спросить после уже не решился.

Но через три дня Костя звонит: билеты в Котлас взяты. На Ярославском к нам подсел еще десантник — Костин кореш и ровесник Эдик, телевизионщик с Нижнего Новгорода. В прошлом — суворовец, а в настоящем — самый нежный семьянин, родитель годовалого ребенка, как нельзя меньше походивший на черного пиарщика. Хотя со своей милой рожицей и постоянно булькавшим в ухе наушничком от плеера именно по этой специальности, во благо своих присных, и дурил честной народ.

До Котласа мы добрались без приключений. Лишь облаченная вся в черный кожаный наряд Галина в дороге наконец раскрыла мне, кого ж мы едем возводить в депутаты Архангельской облдумы. Звали его Павел Григорьевич, в прошлом — полковник КГБ, потом попал в ельцинское окружение, откуда был назначен полпредом президента по Архангельской области. Но скоро вошел в конфликт с губернатором Ефремовым — и выставил свою кандидатуру на губернаторских выборах. Проиграл — и переехал вновь в Москву. Там записался в патриоты, но через 4 года выписался из НПСР, чтобы пойти на нынешние выборы.

"Но Паша, — доложила мне еще Галина, — по своей природе страшный врун. На прошлых выборах наврал всем, что работал в контрразведке — а конкуренты выудили, что работал по диссидентам и лично спек своего друга писателя Азадовского. Из этого сделали на него мочиловку — и крыть было нечем. С Ефремовым они дружили чуть не с детства, но двух месяцев вместе не проработали, как Паша кинулся бороться за его кресло. То есть он еще по природе и предатель. Хочет он стать депутатом, чтобы идти снова на губернаторские выборы — и не может удержаться не болтать об этом. А люди сразу смекают, что он лезет в думу не их интересы защищать, а для своей карьеры… Короче, нам досталось редкое дерьмо, но я не имею права перед теми, кто за него платит, дать ему второй раз проиграть. Урою гада, но он у меня станет депутатом!"

— Мать! Сдай наган! — проорал в тон нашей чернокожей комиссарше Костя.

В КОТЛАСЕ МЫ поселились в одной из снятых на период выборов квартир, где нам сперва пришлось ютиться в тесноте: я с Эдиком в одной комнате, мать с Костей — во второй. Кстати, я уже как-то усомнился: мать ли в самом деле Косте эта мать? Больно уж казалась для великого ребенка молода — да и ни капли не похожей на него. Эдик мне и раскрыл, что это у них просто такая заморочка — чтобы Костя мог, не разлучаясь с путеводной материнской грудью, кадрить по кабакам и прочих баб своим лихим: "Чай, кофе, потанцуем?"

Еще за первые три дня я вот что разузнал о нашей агитгруппе. Делилась она надвое: на черную кость — местных; и на белую — нас, прикативших со своим высоким креативом из столицы. Наехало нас, белых, с дюжину: политтехнологи, статистики, назначения которых я до самого внезапного конца кампании опять же толком не постиг.

Статистики, две Ленки, фирменно и одетые, и говорившие, и презиравшие всех не себе подобных, — периодически выезжали в наш сельский округ пытать туземных бабок, за кого те пойдут голосовать. Потом день-другой обрабатывали данные: между затяжными перекурами у штаба набивали на компьютер. Я все подначивал со скуки их, когда на курительную лавочку подсаживался кто-нибудь из местных со своей невыгодной, против наших Мальборо "Примой".