Георгий Иванов - Ирина Одоевцева - Роман Гуль: Тройственный союз. Переписка 1953-1958 годов
Шрифт:
6 октября 1957
Дорогой Роман Борисович,
Очень польщен Вашей оценкой наших скромных «поэз». Откровенно скажу, что, особенно насчет «Памяти Полякова», я с нею очень совпадаю. Я, когда она это сочинила – ощутил ту самую «зависть» благородного свойства – почему это не я написал? Хотя ничего общего, конечно, нет. Просто чудно. И то, что Вы, с Вашим отменным нюхом «потряслись», очень приятно, независимо от того что начальство. Но и начальство такое приятно иметь — ведь не то что в наши убогие времена, а и в пышной былой российской словесности, кто из редакторов журналов, кроме «специальных», где сидели Брюсов [993] (да и то) и Гумилев, [994] чувствовали что-нибудь. Например, знаменитый Петр Струве был — и не только на этот счет — а вообще в литературе — такая же орясина, как его теперешний «специалист по литературе» рыжий деточка. Извините, друг мой, пишу и чувствую, как дубово пишу. Ваша вина — уже вечность жду обещанного ледерплякса, и все нет и нет. Вот опять–таки — очень буду рад дослать стихи для «Дневника», и валяются в работе разные этакие эскизы, но перо не берет. Жрем мы скверно. Кормят всяческой падалью, котлетами из требухи, подкупать же все больше кусается. Ну, вступил на дорожку нытья — не годится.
993
Брюсов в 1910—1912 гг. заведовал литературно-критическим отделом петербургского журнала «Русская мысль».
994
Гумилев в 1909 г. участвовал в создании «Аполлона» и вел в нем поэтическую рубрику до ухода на фронт в 1914 г.
Что собственно я пишу Вам сейчас — раз обещал ответ на прошлое письмо, и надо верить Вашему графскому обещанию, что скоро его получу, и надеяться, что оно во всех направлениях меня обрадует. А то «скучно, скучно мне до одуренья». Кстати, оценили ли Вы «топор», из которого сварена моя золотая баранина. Должны были бы знать анекдот: бабушка, куда прешь — видишь, написано «вход запрещен». Э, голубчик, мало ли что написано. Намедни иду и вижу на заборе написано х-й — Заглянула, а там дрова! [995] Приоткрываю секрет своего серафического творчества. Или, как выражались символисты, показываю на примере: «беру кусок жизни грубой и плоской и творю из нее золотую легенду». Баран-то золотой [996] .
995
Стихотворение «Скучно, скучно мне до одуренья!..» заканчивается строфой: «...Вечный сон: забор, на нем слова. / Любопытно — поглядим- ка. / Заглянул. А там трава, дрова. / Вьется та же скука-невидимка».
996
Отсылка к строчкам этого же стихотворения: «Мне бы прогреметь на барабане, / Проскакать на золотом баране...». Г. И. по памяти, но довольно точно, цитирует начало романа Федора Сологуба «Творимая легенда» (1907): «Беру кусок жизни, грубой и бедной, и творю из него сладостную легенду, ибо я — поэт». О Сологубе Г. И. писал в «Петербургских зимах» (гл. XV), начав главку ставшей знаменитой и приписываемой (в том числе и самим Г. И.) В. В. Розанову характеристикой: «Кирпич в сюртуке». Однако, как пишет 30 янв. 1963 г. Гулю Одоевцева, эта аттестация исходит от самого Г. И.: «...большинство исторических изречений не принадлежат тем, кому их приписывают. <...> Даже розановское определение Сологуба "Кирпич в сюртуке" принадлежит не Розанову, а Жоржу, и только из скромности было приписано Жоржем Розанову — "ведь мог сказать! А мне приходилось читать, "как при мне сказал Розанов, «Сологуб — кирпич в сюртуке»" даже... у Бунина. И, наверно, Бунину казалось, что он слышал это "крылатое словцо" от Розанова своими ушами» (BLG, Бох 10, Folder 242). Между тем и это установление авторства трудно признать окончательным, так как до появления «Петербургских зим» и до публикации главки о Сологубе в «Последних новостях» (1927,13 дек.) З. Н. Гиппиус в «Звене» в 1924 г. (№ 68) косвенно утверждала приоритет Розанова: «...Розанов знал, что к Сологубу не очень подъедешь: "Кирпич в сюртуке!"». Одоевцева о Сологубе писала также в книге «На берегах Сены».
Очень горячее спасибо за желание исполнить просьбу о платье для политического автора. Очень.
Ну, жму Вашу львиную лапу. Посвятил бы я и этот oeuvre* Вам, раз Вам по душе, да выйдет, пожалуй, подхалимаж в глазах литер<атурной> братии. Ох, эта братия. Вы, впрочем, осведомлены о ней не хуже меня. Мы бы с Вами, с нашими обоюдными перьями, да если бы другие обстоятельства, написали (т. е. могли бы написать!) «как никто» этакую историю эмигрантской литературы. [997] Мы ведь тоже «специалисты» в своем роде. Да таланты наши пропадают. Эх, эх. Ну, буду ждать письма, где все ответы и все ключи. Политический автор жеманится и шлет Вам широкое русское мерси.
997
Г. И. имеет в виду книгу Глеба Струве «Русская литература в изгнании».
Ваш всегда. Ж.
* oeuvre(фр.) — труд, сочинение.
144. Георгий Иванов - Роману Гулю.<Конец октября 1957>. Йер.
<Конец октября 1957>
Дорогой друг Роман Борисович,
Прежде всего огромное спасибо Вам и Ольге Андреевне за чудную посылку. Все до одной вещи сели на политического автора чудесно и каждая доставила огромное удовольствие. Что это, новые вещи? — так-то чистенькие. Очень, очень благодарим.
Прилагаю стишок — единственный, который удалось дописать без ледерплякса. Последний, правда, пришел на днях, но действие еще не произвел. Увы, на этот раз содрали страшную пошлину, 1600 фр<анков>! Следующий раз я напишу Вам, как поступить, чтобы пошлины избежать. А то...
И благодарность за посылку и остальное пишу с опозданием, т. к. все ждал обещанного подробного письма. Получил еще 50 книжку, где мои стихи — пущенные без корректуры — безобразно искажены: «Под песочком, голодая». Выходит, что я мечтаю, прикрывшись песочком, голодать. Следовало же «Под песочком Голодая» — название знаменитого острова на Неве, где хоронили всяких беспризорников и босяков, в братской могиле. И где перед войной был проэкт выстроить сногсшибательный «Новый Петербург». Вы были бы душка, если б перепечатали этот стишок в новом дневнике, указав на искажение смысла. [998] А то Ваши «замеченные опечатки» на последней странице кто уж читает. Сделали бы — ведь добавочного гонорара я не жду, а стишок был хороший.
998
Стихотворение «Нечего тебе тревожиться...» было перепечатано в исправленном виде в кн. LI «Нового журнала» (1957, с. 54).
Ну вот, дорогой друг. Беспокоюсь и о судьбе обещанного Вами вечернего платья — как бы под благотворительный подарок роскошная вещь не подошла. Платить же пошлину я физически не в силах. М. б., посылая его, Вы бы сунули для приличия пару каких-нибудь негодных тряпок, для ансамбля.
Политический автор уехал в Тулон после лежания в госпитале, нужны всякие исследования, и, увы, все на свой собственный счет. У ней белокровие - это не шутка. [999] Все это грустно. У меня все те же 29 давления - признано, что неизлечимо. От этого при маленьком усилии адски трещит голова.
999
Одоевцева лежала в тулонском госпитале в конце августа 1957 г. (см. ее письмо к В. Ф. Маркову от 29 авг. 1957: «In memoriam», с. 434-435).
Да, я получил теперь книгу Смоленского, на которую делал давно заявку и которая только что вышла. Пришлю к январской книжке.
Остаюсь в надежде, что Вы наконец соберетесь мне ответить по всем пунктам. И очень прошу корректуру Дневника. А то сами видите, что получается.
Крепко жму Вашу «львиную лапу». Пишмаш [1000] я, конечно, тоже получил. Все склеил и сижу и жду и на этот счет известий, как с рукописью поступить. Ваш очень дружески
1000
Слово, обозначающее отпечатанный на пишущей машинке текст, Г. И. относит к женскому роду («пишмашь»), Гуль — к мужскому («пишмаш» (см. письма 140, 141).
Георгий Иванов (Ж)
5 [1001]
Отвлеченной сложностью персидского ковра, Суетливой роскошью павлиньего хвоста В небе расцветают и гаснут вечера, О<,> совсем бессмысленно и все же неспроста. Голубая яблоня над кружевом моста Под прозрачно призрачной верленовской луной Миллионопетая земная красота, Вечная бессмыслица — она опять со мной. В общем это правильно: я еще дышу. Подвернулась музыка: ее и запишу В синей паутине — хвоста или моста — Линией павлиньей. И все же неспроста.1001
Этим стихотворением из кн. LI «Нового журнала» (с. 54) завершается ставший посмертным сборник Г. И. «1943-1958 Стихи».
Георгий Иванов
Дневник 1957
145. Роман Гуль - Георгию Иванову. 2 ноября 1957. Нью-Йорк.
2 ноября 1957
Дорогой Георгий Владимирович, получил Ваше письмо и устыдился, хотя чего же стыдиться, когда нет у человека свободного вздоха. Устал, как «спутник»... вот именно. Кстати, не взять ли Вам его в работу и пустить в к<аком>-н<ибудь> стихе? Он дает всяческую такую для Вас «тему и музыку». Тем более, что последний — с собакой. Жена, услышав об этом сегодня по радио, — сказала — «бедная собака...». Странно, что Хрущев не запихал туда какого-нибудь маршала — для победы социализма... Ну, ладно, постараюсь ответить хоть и кратко, но на все деловые вопросы Вашего письма (и писем).
1. Рады, что посылка пришлась. Вещи это все хорошие, чистые, из роскошного гардероба моей жены, почти новые. Чудно. Точка. Три, нет простите, четыре бальных платья лежат у нас как живые и уже в коробке. Я сказал Олечке о Вашей просьбе подтолкнуть туда какие-нибудь такие портянки, «для нужды», уж не знаю, что она сделает, но она, во-первых, напишет всякие слова, что это кадо де ноэль, крисмас гифт* и пр. К тому же там платья есть явно не новые. Но одно есть оченно забористое. Никаких денег из Ваших гонораров за сие мы, конечно, не возьмем. Это подарок политическому автору к Рождеству. Но вот что, так как в этом большую роль играла Е. Л. Хапгуд, то я думаю, сделайте вот что — как джентельмэн — посвятите ей это вот «потрясающее» стихотворение, где есть «цветы и звезды остаются, а остальное все равно». [1002] Я ей ничего не скажу. А когда пошлю ей очередную кн. Н. Ж., пусть она увидит, и на минуту — ей будет, наверное, приятно это внимание. Если согласны, отпишите мне. Написать надо просто: «Е. Л. Хапгуд» (т. е. по-русски). А не Элизабет Хапгуд. Это будет, повторяю, прекрасный жест. Ведь и первые, какие-то мощные посылки Вам из Питерсхэм шли гл<авным> образом от нее (давно). К тому же она совершенно очаровательная. Тут для полит<ического> автора она нашла время ходить по этим вот магазинам «специальным», звонила, что нашла, и вместе с женой они это все и обломили (как говорят у нас на бывшей родине). Так, это одно дело о посылках. Платья, стало быть, уйдут к Вам завтра-послезавтра, постарается жена с портянками, но не знаю, как она уж это сделает. Она умная.
1002
Стихотворение «Туман. Передо мной дорога...». В печати Элизабет Хапгуд ни этого, ни какого-либо другого стихотворения Г. И. посвящено не было.
2. Корректуру пришлю обязательно, хотя бы на один день только. Голодай — действительно ужасен. Отношу к Вашей ноншалантности** — Вы должны были указать ясно заглавную букву, учитывая наше дремучее невежество. Мы знали, что есть какой- то там Исаакий, но о Голодае совершенно забыли. Я, по правде, сказать ломал голову, чувствуя какую-то неувязку, но потом не осмелился даже запросить, решил, что у князя поэзии — могут быть и такие неувязки. А оказалось наоборот. Итак, пришлю. Полученное стихо переписал сейчас для типографии (прелестное стихо), но два слова так неразборчивы, что пришлось на минуту самому стать поэтом и «поэтически догадаться». Уж не знаю, попал ли я в цель. Пришлю корректуру. Попрошу Мих. Мих., который только что приехал из Европ, разрешения перепечатать стихо о Голодае, я думаю, что он не откажет. А то действительно ужасно чудовищно — эдакое местечко — и пропало впустую, а я бы сам мечтал там завалиться в эдакой веселой компании...