Чтение онлайн

Старый человек, носящий имперскую корону, непроизвольно нахмурился:

– Это может погубить тебя…

Фюляхто, до этого немногословная, также испытала напряжение:

– Вы уверены, Ваше Святейшество..? – в конце концов, он многое знал о ней, помогал ей не сорваться в пропасть отчаяниях от страшных ошибок прошлых циклов; выслушивал её, когда той было больше не с кем разделить свои внутренние тяготы; был, в каком-то смысле, «отцом».

Сероглазый мужчина, во многих чертах своих по-простому статный, кивнул:

– Как я и сказал ранее, – его грудь тяжело вобрала в себя затхлый воздух. – Страх надо укрощать, – рукой своей он дотронулся до блеклой ментальной сферы. – Или, думается мне, не заслуживаем мы наших жизней…

В очередной раз внутрь смертного сознания устремились чуждые ему образы; видения захватили его в миг, и Аллягэ закрыл свои глаза.

Оборотень же хмыкнул и склонил голову в знак почтения.

# Взрослый Мир / Терра /

Земли человеческой Империи «Антроппа» /

Главный храм одного из Псевдо-Божеств

Где-то высоко в холодных горах; на необжитых землях, что были в северной части Империи Антроппа; в величественных покоях, что обслуживались множеством рабов, выращенных и обитавших в здешних просторных комнатах, а также неистово, фанатично и рьяно превозносивших свою хозяйку; посреди невообразимого количества всяческих драгоценностей: от золота неподъёмного веса до громоздких черепов различных порождений Инфернума; в своей храмовой обители на изящном троне, обитом собственной, отрезанной от себя, изнеженной и мягкой кожей, – грациозно сидела та, кого в далёкой древности нарекли одной из «Трёх Покровителей» или же Богиней человечества, «Антропосией».

Глаза этой иномирной, по-совершенному красивой, таинственной женщины, срок «жизни» которой насчитывал более тысячи циклов, были аккуратно закрыты. Внешность бесподобная показывала сейчас невинную, истинную умиротворённость, что выражала искреннее добросердечное нутро. И ничто в образе этом святейшем никак не демонстрировало настоящую суть данного существа, что в действительности скрывало в себе прирождённое-хищническое, подлинное-инфернальное естество, порочные позывы которого были до невообразимости греховны и святотатны.

Метафизический разум её был сейчас отрешён и пребывал в глубоком трансе. Мысли и чувства, кои принадлежали ей, соединены в этот миг были с рассудком, владельцем которого являлся главный ставленник её среди людского государства, находящийся, к тому же, в это время невероятно далеко.

В момент же этот важный оба названных сознания – и бренное, и божественное, что цепкой и крепкой связью неосязаемо сплелись между собой, проникали медленно и одновременно вместе в невиданные доселе никем из жителей Мирского Лона этого, странные, необъятно-тёмные дали, ключом от которых послужил обыкновеннейший артефакт, сохраняющий людские мента-слепки и удерживаемый в эти магические мгновения ладонями того самого «ставленника».

Мрачные просторы, что виделись этим двум, манили к себе и отторгали от себя; непостижимость образов иллюзорных влекла за собою их и так же резко бросала; непонятное, неопознанное, неизвестное «нечто» заслоняло своими телесами и духом, своими монструозными массивами и своим всеобъемлющим, громадным вниманием все эфемерные, видимые границы, что маячили тут где-то на периферии осознанности, и заставляло потеряться среди какого-либо пространства и временных областей бытия.

Богиня и человек неосознанно, будто по гигантской спирали, словно бы в тянущую воронку, двигались в центр всего этого описанного, но отнюдь не переданного достоверно, чудовищного даже по мерках первозданных греховно-злостных и свято-чистых ликов, монументального места, что не поддавалось каким-либо законам и чьим-то правилам.

Здесь, где они были, куда по собственной воле попали, не действовали их силы, отсутствовали всяческие доступные им вселенские нити, роднящие их с реальностью, заглушалась каждая воля, а ещё – осушалась любая, даже принадлежащая Богу, душа. И оттого, с каждым мгновением, неустанно проходящим через их жизни, ощущалось всё отчётливее и явственнее ослабление, за которым следовала немогота, а после – отмирание чего-то, что уже не вернуть назад.

Однако же неподвластное движение необоримо, безостановочно продолжалось, и противиться силе его, а также цене той, что оно безучастно и постояннейше взымало с пленённых собою созданий, было просто невозможно. А потому им, жертвам его, ощущающим подле себя всё более гнетущее присутствие «чего-то гибельного», оставалось лишь принять участь безвольных свидетелей всего того действа и видения, кое начало открываться постепенно перед ними.

И «он», и «Она», испытывали панику от своей беспомощности, впускали в себя откровенный, разгорающийся гулким и горьким, чёрным огнём, разъедающий страх. Человеку он был знаком, тот вырос вместе с ним и извечно шёл рядом рука об руку. И сердце человечье оттого не протестовало ему, а лишь смиреннее ожидало свой конец. Но для Богини… Для неё страх олицетворялся с презренным атавизмом, со слабостью, со смертным пороком, от которого ей, бессмертному творению жестокого инфернумского пласта, надлежало избавиться любым методом. И из-за этого сейчас, когда он, такой гадкий, постепенно одолевал её, бессильную что-либо ему противопоставить, сутью своей в сей миг она безмолвно кричала и бездвижно рвалась от бешеной и клокочущей в грудине ярости. Однако движение продолжалось…

И вот, будто бы пасторальные картины, нарисованные скорой, надзорной рукой, стали появляться повсюду в тёмно-серых облаках, затмевающих собой всё обозрение, разномастные зарисовки самых многообразных сцен, содержание которых исчезало, как только разумы двух наблюдателей лишь мельком затрагивали их и осмысливали…

Реки, поля, моря и леса, – всё здесь проносилось пред несмыкающимися очами, всё здесь представлялось пред неискушённым взором зрителей, – повествованием, уносящим вместе с собой по течению этого заражённого участка мирской инфосферы, о существовании которой разными мыслителями только выстраивались свои теории, – куда-то ближе к середине данного духовного катаклизма, куда-то в скрученный центр, в его апогей…

Да… Оба невольника уже поняли, что лицезрели в эти мгновения отнюдь не то, что было запечатлено в мента-слепке. Ведь даже если в нём что-то и было ранее, теперь оно служило лишь дверью в то астральное, отдалённое от них прежде безумие, кое сейчас расцветало подле их неготовых к свету иных страстей жалких восприятий.

И потому они могли только представлять себе, содрогаясь в неистовом ужасе, насколько же могущественно то «нечто», что даже без прихоти своей господской, ненароком, совершенно извращённо исказило кудесную природу всех тех «вещей», кои посмели попытаться прочувствовать его, когда оно творило свои крамольные деяния. В конце концов, теперь становилось понятно, что надменные оракулы, погрязшие от мнимого всезнания и глупости в злосчастной горделивости, и, к тому же, способные лишь уловить поверхностные и инстинктивные думы «мирового сознания», удостоились действительно заслуженной награды в виде расставания с интеллектом и, вероятно, с какой-то разумностью.

А тем временем, мимо «псевдо-бога», посчитавшего себя мирским владыкой; мимо его послушника, верующего в светлую судьбу своего человеческого народа; мимо этих двух, что зашли в тупики собственного познания жизни и смысла развития, – всё быстрее пролетали осколки былых, настоящих и, возможно, грядущих эпох. Однако ничего одурманенные разумы не успевали запечатлеть среди них и осознать, ничего не могли они удержать хоть на краткую долю секунды. Впервые в их «жизнях» всё для них было тщетно и неподвластно им.