Чтение онлайн

— Это другое, — спорю я. — Я не говорил, что она не горячая штучка. Ты бы не привязался просто к киске. Я тебя знаю.

Он опускает глаза, на лбу собираются морщины.

— Сначала я думал, что это только потому, что она заставила меня вспомнить. Я тогда еще даже не знал почему, но просто понимал, что она важна. А потом... — Я наблюдаю, как его взгляд становится отстраненным, потому что Реми иногда бывает таким — до боли искренним, готовым выложить всё как есть.

Это лучшее и худшее в нем — то, что у него всегда что на уме, то и на языке, словно ему и в голову не приходит, что это может быть слабостью. Если он может нащупать это — если он может пробраться сквозь хаос в своей голове, чтобы облечь чувство в слова — Реми всегда скажет свою правду. Это не всегда понятно или рационально, но всегда будет честно. Думаю, именно это бесит меня больше всего в том, что, должно быть, сделала с ним та врачиха. Что у неё был кто-то настолько открытый, настолько готовый показать каждую крупицу своих мыслей, а они просто, блядь, разграбили это, как варвары.

Поэтому я терпеливо жду, пока он во всем разбирается, сделав еще пару затяжек от косяка; стеклянная пелена оседает на его глазах, прежде чем искра в них, наконец, вспыхивает.

— Думаю, она первый человек, который когда-либо заботился обо мне.

У меня отвисает челюсть, и я краду косяк, выхватывая его.

— А я тогда что, блядь, всё это время делал?!

Сжатая усмешка Реми превращает выдыхаемый им дым в боковую струю.

— Не-а, это не то же самое. Ты заботишься обо мне, потому что хочешь меня починить. С тобой всегда есть конечная цель. А Винни, просто... — Он запрокидывает голову, солнце заиграло в его волосах. — В тот день, когда она отговорила меня прыгать — вон там, кстати — она позаботилась обо мне. Она разговаривала со мной, залатала меня, позволила мне использовать её кожу, и не было никаких... ожиданий. Как будто ей не нужно было, чтобы я стал лучше или починился. Ей просто нужно было, чтобы я был настолько собой, насколько мог, и этого было достаточно. — Когда он наконец смотрит на меня, в его глазах мелькает тень извинения. — Тейт единственная, кто когда-либо относился к моему дерьму подобным образом.

Мой живот обрывается.

— Реми... она не Тейт. Она никогда не сможет быть...

Его глаза гневно вспыхивают.

— Никто лучше меня не знает, что мы не можем заменить Тейт. Думаешь, я хочу Винни, потому что она подходит на её место? Я просто говорю, что приятно хоть раз не быть чьим-то проектом. — Тише он добавляет: — Плюс, теперь на ней мои чернила, а это делает её моей. Самое древнее право первоочередности, известное человечеству.

Я мог бы, пожалуй, упомянуть, что на Леди тоже есть его чернила, как и на половине этого чертового братства и доброй части выпускного класса его старой школы. Вместо этого я подавляю хмурый взгляд.

— Я не считаю тебя проектом.

— Конечно считаешь, — настаивает он, бросая многозначительный взгляд на мой дневник. — Но ты не понимаешь, что ты тоже мой проект. Есть причина, по которой я позволяю тебе пилить меня до смерти. Это заставляет тебя чувствовать себя лучше. Дает тебе цель, держит тебя рядом. — Он кивает, наблюдая за шлейфом дыма, который сливается с городским туманом. — Однажды ты поймешь, что это бесполезно — что ты не можешь меня починить, не можешьпобедить — и это тебя не на шутку взбесит. Но до тех пор мы в порядке, брат.

Я усмехаюсь.

— Я всегда могу победить, Реми. Всегда.

Он практически игнорирует это, смахивая волосы с глаз.

— В любом случае, я не понимаю, почему ты устраиваешь мне допрос с пристрастием. Ты сам трясешься над ней, как курица-наседка.

— Чего? Не неси хуйни. — Но когда я затягиваюсь косяком, я задерживаю дым, выдавливая из себя резкое: — Это ты расчесывал ей волосы.

Он смеется, качая головой.

— Нет, это же хорошо. Потому что против того, что не так со мной, ты, может, и бессилен, но с ней? — он смотрит на меня с сомнением. — Если она позволит… если ты правда этого хочешь… ты мог бы её починить.

В его словах звучит вопрос, на который я не совсем готов ответить.

Хочу ли я починить Лавинию Лючию?

Я перевожу разговор в другое русло лучшим из известных мне способов.

— Тебе стоит попытаться уладить всё с Ником.

Его лицо омрачается.

— Нахуй Ника.

Я поднимаю бровь.

— Мне казалось, ты говорил, что устал терять людей?

— Так и есть. — Несмотря на это — или, может быть, из-за этого — плечи Реми уныло опускаются. — Просто он иногда такой говнюк, понимаешь?

— Понимаю. — После долгой паузы я добавляю зловещее: — Но...

Реми кивает.

— Он наш говнюк.

— Верно.

В горе или в радости, Ник — наша проблема, с которой нам разбираться. Мы ничего о нем не слышали с тех пор, как он отсюда сбежал, но пару дней назад звонили из Южной стороны и сообщили, что мой брат обитает в «Убежище», и это, блядь, напрягает меня.

Нику там не место. Ни в «Убежище», ни на Авеню, ни в том далеком месте, где туман встречается со смогом, покрывая Южную сторону толстым барьером мглы. Я два года подавлял в себе эту правду, позволяя ему делать всё, что заблагорассудится, сопротивляясь желанию пойти туда и притащить его обратно, и думаю, что могу об этом пожалеть.

Ник сбежал.

Но никто за ним не пришел.

— Нам нужно пойти и забрать его, — решаю я, закрывая дневник.

Реми наклоняется вперед, наблюдая, как он падает в туман.

— А что, если он попытается забрать её обратно? — В его глазах, когда он смотрит на меня, я вижу разочарование. — Как мы можем ему доверять?

— Он не заберет её обратно. — Я никогда еще не был так в чем-то уверен, как в этом. Я видел выражение его лица, когда он осознал весь пиздец того, что натворил. Мой брат может быть импульсивным, эгоистичным и упрямым как осел, но он не мазохист. Он больше не причинит ей вреда, потому что не сможет вынести раны, которую это оставит.

Я настолько погружен в эти мысли, мой обкуренный разум такой же туманный, как небо перед нами, что когда телефон жужжит от уведомления, я почему-то уверен, что это мой брат. Как будто я мог позвать его домой одной лишь тщательно сфокусированной мыслью.

Но это не Ник.

— Твою мать! — Я судорожно ищу свой дневник и бутылку с водой, которую принес с собой сюда.

Реми хмурится.

— Что такое?

— Сол внизу, — говорю я, в спешке собирая наши вещи.

В одно мгновение Реми ныряет к люку, и я знаю, что он, должно быть, думает о том же, о чем и я: что Лавиния там, внизу.

Одна.

Всё ещё восстанавливается.

Без защиты.

Я не то чтобытрясся над ней, но да, выхаживание Лавинии и возвращение её с края пропасти потребовало немало труда. Наверное, в глубине души я знал, что мне предстоит разобраться с собственными проблемами, поэтому появление Сола в башне не должно было стать неожиданностью. Просто это, блядь, очень неудобно и не вовремя. Дело в том, что сегодня она иправда выглядит лучше. Она стала более бодрой, показатели жизнедеятельности в норме, функции организма приходят в порядок. Мы с Реми поднялись на колокольню, чтобы немного расслабиться, а теперь мы укуренные в хлам, с визгом тормозим у подножия лестницы.

Сол вошел сам.

Он стоит возле стены с композитными фотографиями, украшающими заднюю стену, пробегая глазами по каждой маленькой круглой фотографии, составляющей выпускной класс братства. У двери стоит толстошеий солдат, не решаясь полностью войти внутрь, потому что мы все знаем, что он не из Королевской семьи.

Я остро осознаю, что на мне нет ничего, кроме спортивных штанов, даже обуви. И я безоружен.

— Сол, — говорю я, предупреждая его о своем присутствии. Как будто он не знает.