Чтение онлайн

— От ведьмы сбегаешь? — ухмыляется Захаров.

— Я сопровождаю мать на дипломатический приём.

— Идеальный сыночка, — издевательски умиляется Бушар.

Он не представляет, насколько прав. Раньше этим занимался Гордей, он метил в политику, и я не имею права оставить его дело.

— Эй, Сахарок, давай лучше нашего страдальца Абрамова, — Дамиан поднимается. — Поедем, девчонок покатаем. Не зачахни тут, Илай, — салютует Бушар.

Отвечаю прожигающим взглядом. Дамиан ехидно лыбится и уходит. Ян спускается с окна, подходит к моему столу и упирается в него руками:

— Ты так сильно ее искал, чтобы так бездарно просрать? — качает он головой.

— Чувства — это потеря контроля. Таким не балуюсь и тебе не советую.

— Кто не рискует, Белый, тот не пьет шампанского.

— Я подозревал, что это и будет единственным аргументом, Ян. Увы, я не пью.

— Ты не переспоришь этого душнилу, — Бушар снова засовывает башку. — Пошли уже, Илона написала, что они с Машей готовы.

Заканчиваю поздно, ноутбук выключаю, когда строчки сливаются в единое месиво.

Перед уходом решаю заглянуть к отцу, мы не виделись с момента его внезапного отъезда по делам. Мы никогда не ездим домой вместе — у него водитель, а я люблю выжимать педаль в пол и всматриваться в черный коридор ночной дороги.

Толкаю дверь без стука и чуть не разбиваю нос Лине, подозрительному приведению, что ночами расхаживает по Альдемару.

— До свидания, Эдуард Натанович, — пищит она, виновато склонив голову и выскальзывает в коридор из-под моей руки.

Отец захлопывает лежащую перед ним папку-скоросшиватель и обращается ко мне:

— Я думал, ты уже дома.

— Скоро выезжаю. Что оно здесь делает? — с омерзением комментирую увиденное. На аудиенцию к ректору не все преподаватели попадают.

— Мы говорили о Филиппе, — отец жестом указывает мне присаживаться.

— О Филиппе можно поговорить с самим Филиппом, — располагаюсь в кресле.

— Илай, даже о тебе нельзя поговорить с тобой, — парирует отец. — А Калинина Лина — его доверенное лицо.

— Сдает Абрамыча? — хмыкаю.

— Скорее заверяет меня в его адекватности. Ты пришел по конкретному вопросу?

— Не особо, — пожимаю плечами. — Я буду дома неделю, как насчет охоты?

В наши владения входят охотничьи угодья, что раскинулись сразу за поместьем: туманные поляны, темные ельники и поросшее камышом озеро. Меня как раз неудержимо тянет стрелять.

— Давай посмотрим на месте, у матери большие планы на твой визит. Она хочет представить тебя семье прокурора.

Киваю.

Я давно усвоил, что как прежде уже не будет, и что я не дотягиваю до стандарта сына, с которым отец хотел бы проводить столько же времени, сколько проводил с Гордеем. Но по крайней мере он мне не отказал.

Коротко обсудив финансирование молодежных проектов, я прощаюсь до утра — мы встретимся уже за завтраком в поместье — и покидаю ректорат.

Помимо сырости на улице пахнет дымом первых осенних костров, а с неба падают редкие капли. Нужно отправляться в дорогу, пока дождь поутих, но, вопреки здравому смыслу, я иду на колоннаду.

Запястье под часами начинает гореть, знаменуя скорое наступление девяти часов, которое я определяю даже не глядя на циферблат.

Поразительная сила привычки.

Осталось от нее избавиться. Разорвать то, что Лилит называла «устойчивой эмоциональной привязанностью на фоне пережитого стресса».

На устранение зависимостей обычно уходит от двух до шести месяцев. Учитывая мой интеллект и самоконтроль — я справляюсь быстрее.

Главное, не срываться на триггеры.

Не срываться на… блядь.

Навстречу, не отрывая двухцветной головы от телефона, идет мой главный триггер — Рената.

Мы не виделись всю неделю. На ней — куцая черная куртка, фиолетовые джинсы и сапоги на каблуках, а волосы уложены в непривычные волны.

Экран мягко подсвечивает ее лицо и, закусив губу, она быстро перебирает пальцами по клавиатуре.

Дописав, она прячет телефон в задний карман джинс, поднимает на меня взгляд и замирает от неожиданности.

Грудину пробивает током, который жидким огнем стекает в солнечное сплетение.

Стоим на расстоянии пары колонн и прожигаем друг друга взглядами.

— Прекрасно выглядишь! — раздается у меня за спиной, и в поле зрения появляется Теодор. — О, привет, Илай, — беззаботно машет мне идиот и переключается на Ренату. — Готова, Ри?

Ри? Какого хрена? Ее имя пишется иначе, его нельзя так сокращать!

— Готова, — улыбается она и берет его за протянутый локоть.

— Мм, вылазка перед отбоем… — бросаю многозначительно.

— Сегодня же вечер зарубежной поэзии, — очкарик указывает в сторону зала торжеств, по направлению к которому тянутся редкие студенты. — Рената любит Эмили Дикинсон.

Знаю, блядь, она часто цитировала мне ее строки, когда мы рассуждали о вере и бессмертии.

К моему величайшему прискорбию я осведомлен обо всем, что любит Рената.

— Мы можем идти, ваше величество? — язвительно спрашивает Рената.

— Вы еще здесь? Не заметил, — бросаю небрежно и срываюсь на парковку.

Вечер, сука, поэзии!

Охрененно она «скучает» по Бессмертному — стоило мне перестать писать, Сафина быстро нашла замену для умных бесед.

Хорошо, что мне совершенно на это плевать.

В руках — руль, на спидометре — две сотни, а в голове на повторе любимые строки Сафиной:

«Твердят, что время лечит — Нет, время — жалкий врач — С годами скорби крепнут, Как жилы старых кляч». (Эмили Дикинсон в переводе Г. Кружкова)

Илай Белорецкий

В поместье пребываю заполночь.

Шины тихо шуршат по насыпному гравию, а фары выхватывают из темноты пост охраны и массивные чугунные ворота, которые замыкаются за мной сразу, как я въезжаю на территорию.

Ступаю на землю, и туман под моими ботинками раскатывается в стороны. Молочная дымка висит здесь, сколько я себя помню. Она плотно покрывает клумбы с темными очертаниями роз и садовые деревья, из-за которых вырастает дом.