Чтение онлайн

Это известие привело Грейна в ужас. Мачеха будто бежала, будто чуяла, что он собирается сделать. Но остановить ее сейчас не представлялось никакой возможности. Управляющий лишь с виду был услужлив и покладист. На деле не чтил никого, кроме отца. И отцовский приказ исполнит в точности, чем бы Грейн ни грозил. Тем более, Грейн…

Он шумно выдохнул:

— Как надолго?

Вериец лишь пожал плечами:

— Это, уж, как ее светлости будет угодно. Хотят и на Саклин заехать, купить новую рабыню взамен той, что избили вчера. И, уж, как избили… Самолично выбрать угодно. Может, двоих… Может, десяток… Мне лишь велено одобрять все сделки именем его светлости, даже если ее светлость пожелают достать с неба удилищем все четыре луны.

— Почему мой корвет? У ее светлости есть личное судно.

Управляющий вновь пожал плечами, покачал головой, скорбно вздохнул:

— Не спрашивайте, мой господин, потому что я попросту не знаю ответов. Так пожелала… Значит, нужно исполнять… во избежание всяческих бед.

Дальнейший разговор не имел смысла. Всю дорогу до оранжерей Грейн размышлял об увиденном. Пытался собрать воедино все факты, но картинка рассыпалась. Он вновь не мог «приложить к делу» ничего, кроме своих мутных навязчивых предчувствий.

В этот раз его не заставили ждать. И сам главный смотритель Радан появился так стремительно, будто караулил в ближайших кустах. Согнулся:

— Господин Мателлин, какая честь видеть вас в наших оранжереях.

Конечно, смотритель никого не узнал. Причина такой любезности всего лишь в зеленом поясе Бенира. Да, в поясах был смысл — они часто спасали других от неловких ошибок.

Радан натянуто улыбнулся, а Грейн лишь отметил, что не ошибся. Он — никакого сомнения.

— Угодно ли…

— … угодно, — Грейн сам шагнул к дверям сада. — Приятные дела становятся еще приятнее в приятном месте…

Радан многозначительно кивнул и засеменил рядом по кварцевой дорожке. Поглядывал с нескрываемой осторожностью. Наконец, осмелился:

— Какие же приятные дела привели ваше высокородие в наши оранжереи?

Грейн смерил его надменным взглядом:

— Прискорбно видеть, что вы не понимаете. Или вы страдаете скверной памятью, господин главный смотритель? Или… персона, приславшая меня, для вас так незначительна?

Тот пару мгновений мучительно колебался, но, все же, предпочел осторожность:

— К счастью, памятью не страдаю, ваша светлость. Но у высоких господ бывает разный интерес к нашим оранжереям.

— Мой интерес не относится к оранжереям. Он относится исключительно к вам, господин главный смотритель. И напрямую касается ваших неоспоримых… достоинств.

Радан остановился, позабыв про осторожность. Пристально смотрел на Грейна, на бледном лице разом выступила испарина. Неожиданно быстро…

Было глупо позволить имперцу прийти в себя:

— Госпожа Мателлин весьма, весьма лестного мнения о вас. И чрезвычайно довольна вашими услугами. Ее благодарность не знает границ…

Радан сглотнул, и по белым щекам поползла краснота:

— Госпожа Мателлин переоценивает мои скромные услуги.

Грейн хмыкнул:

— Скромность к лицу только тем, кто не заслуживает похвалы. Вы явно не в их числе, господин Радан. Не стоит умалять собственные таланты.

Смотритель стал таким же розовым, как дворцовый управляющий:

— Но я уже имел счастье передавать госпоже свои нижайшие благодарности за щедрое вознаграждение… но с огромным удовольствием повторю.

Вот как… когда гадина только успела среди своих истерик?

Грейн высокомерно задрал голову:

— Госпожа сочла награду недостаточной для той степени доверия, которое она испытывает к вам. Дело слишком деликатное… У госпожи нашлась для вас весьма щедрая сумма…

— О… — смотритель сложил ладони и поклонился. Но Грейн успел заметить, как жадно сверкнули глаза. — Прошу передать ее светлости мои нижайшие благодарности. Отчет по платежу будет переведен, как полагается.

Грейн презрительно скривился:

— Уважаемый господин Радан, какой отчет? Никаких подотчетных цифр. Речь идет об очень внушительной сумме. Разумеется, имперским золотом. Вы же знаете, что господа держатели не признают иных сделок. Отчего бы не перенимать у них черты, достойные подражания?

Радан нервно сглотнул, вновь побледнел до невозможности и взмок, будто его окатили водой. Даже прокашлялся.

— Ваша светлость, прошу ваше высокородие оказать мне честь и подняться в мой скромный кабинет. Наш разговор никак не для этого места. Нам не нужны свидетели.

Грейн едва не выдохнул: наконец-то!

Когда поднялись в кабинет Радана, он выставил секретаря и плотно запер дверь:

— Простите, простите, ваша светлость, что столько времени продержал вас внизу. Но…

Грейн опустился в кресло у стола:

— Прощаю…

Он достал кошелек и припечатал к столешнице перед Раданом десять монет, равных десяти тысячам геллеров. Главное, чтобы имперец не счел эту сумму недостаточной. Знать бы, сколько стерва ему уже отдала? Но по горящему взгляду было ясно, что Радан уже чувствует, как монеты оттягивают его карман.

Грейн откинулся на спинку кресла:

— Итак, забирайте, господин главный смотритель. Теперь — это достойно совершенного деяния.

А руки-то у него дрожали. Наконец, Радан сгреб все монеты, с трудом зажал в кулаке:

— Ваше высокородие, прошу передать ее светлости самую искреннюю благодарность. И заверить, что впредь ее светлость может во всем на меня рассчитывать, какая бы услуга высокородной госпоже ни понадобилась.

Грейн кивнул, неспешно поднялся, обошел стол. В мгновение ока метнулся и ухватил смотрителя за горло, прижав к стене:

— А теперь говори: за что ты взял эти деньги?

После ухода Пальмиры я не находила себе места. Проклятые листья! Я была уверена, что это она. Сама. Или девушки, которые убирались, доложили. Но Пальмира лишь качала головой — не она. И никто из рабынь не говорил о находке. Я верила.

Я сама не понимала, почему меня это так терзало. Всего лишь высохшие листья, которые, рассыпавшись, превращаются в настоящий мусор. Кого это может заинтересовать? Все это мнительность и постоянное ощущение тревоги. История с листьями была давней, по местным меркам, но никто ни в чем меня не обвинил… Пальмира уверяла, что все это уже можно забыть. Наверное, она была права — от меня здесь ничего больше не зависело. И этими мыслями я лишь изводила себя. Нужно думать о другом. Теперь — о другом.