Чтение онлайн

– … Этот папенькин знакомый китаец, он же в Шанхае обретается? – на покрасневшей,исцарапанной, покрытой цыпками ладони лежит маленькая черная рыбка. А рядом, на другoй ладони – белая. И не понять нипочем, где чья рука,и стук чьей крови отдается грохотом в ушах, и кто из них Люся, а кто – Таня…

ще назад? Неужели и это – еще не начало? Назад, назад, но… Куда? Куда катитcя это колесо?

– … Смотри! Танюша, гляди, какие пучеглазики!

Скатерть свисает низко, до самого пола, и под защитой ее длинных кистей темно, как в норе. Или будто в шатре древнего полководца. Только несколько светлячков, пойманных в банку, освещают это укрытие, да едва пробивается сквозь плотную ткань желтый свет лампы.

– Люсенька! Ты что? Как можно! Папенька этих рыбок из экспедиции привез! Зачем же ты взяла? ну как заметят?

– Да брось, не до того им сейчас! – Люся беспечно и лихо ухмыляется, но краем уха все равно прислушивается, что делается там, снаружи, за пределами их с сестрой укрытия. Едва слышно звякают рюмки, поскрипывают плетеные кресла,и тихий разговор под абажуром на веранде дачи в Териоки сам собой вползает в уши.

– Право же, Николай Степанович, стихи – это хорошо, но какой ученый в вас погибает! Бросайте все, голубчик, да пожалуйте в будущем году со мною, на раскопки! Нынче мы добрались, представьте себе, до императорской усыпальницы, и я убежден, что гробница сия построена в период Западной Хань, никак не позднее…

– Сердце радостно, сердце крылато,

В легкой, маленькой лодке моей… - несомненно улыбаясь, ведь Люся по голосу слышит эту улыбку, ту, что преображает некрасивое и длинногo лицо отцовского гостя, отвечает тот,и девочка, оглушеная внезапно нахлынувшим видением, одними губами шепчет, будто околдованная:

– … Я скитаюсь по воле зыбей

От восхода весь день до заката…

И с оглушающим скрипом, разорвавшим уши, будто выстрел, колесо остановилось и круг перестал вращаться. Замер. А Люй-ванхоу, Люся Смирнова, незаконная дочь профеcсора Орловского, вспомнила, что она умеет дышать.

– Так чего ты хочешь, Люси?
– спросила Нюйва так буднично, словно и не вывернула только что наизнанку целую душу и не смотала, словно клубoк пряжи, целую жизнь.
– Ты пришла ко мне с надеждой и с гневом в сердце, но что я могу тебе дать? Ты исполнила мою волю и уже была вознаграждена за это. У тебя был выбор,и ты выбрала. Сожалеешь ли теперь об этом? Ты уничтожила часть моей печати. Сама.

– Как ты и хотела.

– Конечно. Я ведь приказала тебе. Но взамен ты пoлучила больше, чем способны осознать люди. азве нет?

– Но я и отдала больше, чем кто-либо. Мир и время, которому я принадлежу,и даже язык моей матери, и…

– Взамен ты получила его, – богиня будто только что заметила Лю, приникшего к шее Верного.
– Его и империю. Так чего тебе еще?

– Империя не была нужна ни ему, ни мне. Он всего лишь хотел быть свободным. А я всего лишь хотела быть с ним. И всегда буду. Мы словно…

Она захлебнулась словами, пытаясь хоть как-то объяснить этой могущественной и равнодушной силе, принявшей облик древней красавицы, смысл пoнятия «любовь». Один без другого – мертв. Один без другого – меньше, чем ничто. И целый мир пуст, если пуста рука, помнящая тепло другой руки.

– Я могу починить только то, что сама сотворила, – Нюйва дернула плечом, словно невысказанные человeческие мысли одолевали ее жужжанием, как назойливые насекомые. – Его и тебя, вас я не создавала. Вы не принадлежите мне. Так как же я смогу тебе помочь?

– Если не можешь исцелить его, тогда убей меня.

– Но я того не желаю, – богиня вновь задумчиво коснулась гончарногo круга и почти по-человечески вздохнула. – Что делать с тобой и с ним, и с временем, которое вы изменили,и с ходом событий, который нарушили? Теперь мне вновь придется создать печать, которую ты разрушила, чтобы круг замкнулся. Вот что ты натворила, дитя.

– ты… можешь?
– Люся моргнула, пытаясь осознать. Ведь и верно! Если не будет рыбок, соединенных в печать,то спустя много-много веков батюшка не найдет их, не привезет в Петербург,и тогда Люся и Таня, его дочери, не станут владелицами… нет, хранительницами! – этого амулета, не окажутся сперва в Шанхае, потом в империи Цинь,и все пойдет по-другому. Умом она понимала, о чем говорит Нюйва, но сердцем принять эту предопределенность, это вечное колесо, на котором распяты и люди, и боги, не могла никак.

– Ты – можешь?

– Я починила Небо, - просто ответила богиня.
– Неужели я не смогу исправить такую малость? Но ты должна мне помочь.

– Что?

– Садись, - Нюйва повелительно указала на место, где только что сидела.
– Заставь круг вертеться. Слепи их снова. Ты сломала печать, и только ты сможешь ее починить.

– Но… - она ещё пыталась хоть как-то возразить, но нога сама толкнула круг, а пальцы будто приросли к глине. И рыбки, маленькие пучеглазые рыбки, будто вынырнули из бесформенного месива. Одна темная, другая – светлая. Точно такие же, какими Люся из запомнила. Словно живые, они сами запрыгнули в подставленые ладони Нюйвы,и богиня впервые улыбнулась.

– Это… так лего! – воскликнула женщина, сама себе не веря. – Так легко…

– Да, – Нюйва кивнула.
– Это просто. Но это – всего лишь начало. Колесо поворачивается, круг вертится,и глина вновь хочет стать чем-то иным. Может, чашей, а мoжет – кувшином.

– Или человеком.

– Или так, - согласилась богиня.

– Тогда сделай это, - Людмила глубоко вдохнула, словно перед прыжком в холодную воду.
– Сделай то, чего хочет глина. То, чего хочу я. Слепи нас заново.

Нюйва молчала так долго, что Люсе показалось, будто богиня впала в оцепенениe от этих слов, и просьба обращена к статуе змееногого божества,и развеялась над Цветочной горой, словно дым курительной палочки – без следа и без ответа.

– Ты понимаешь, о чем просишь? – молвила богиня, когда Люся уже почти отчаялась услышать ответ. – Стать глиной в моих руках. Шагнуть в колесо. Обречь и себя,и его на сотни перерождений, прежде чем вы снова встретитесь? И через все эти жизни нести тень воспоминаний, которые могут и не стать явью?

– Я понимаю. И я не боюсь. Слепи нас заново.

Людмила снова сжала одной рукой гриву Верного, а пальцы другой переплела с пальцами Лю. И прежде чем мир обрушился вокруг них, прежде, чем мокрая тяжелая глина отняла у нее дыхание, в последний миг перед тем, как она сама стала глиной, успела ощутить, как он сжал ее руку в ответ. Намертво. Навсегда.

Тьян Ню. Осколки небес

Северо-восточная часть провинции Аньхой, Китайская Республика, февраль 1933 года