Чтение онлайн

Китнисс услышала собственное дыхание — частое, прерывистое, граничащее с гипервентиляцией. Руки Пита всё ещё держали её запястье, но теперь хватка была болезненно сильной, словно он держался не за неё, а за последний островок реальности в мире, который внезапно утратил всякий смысл.

— Прошу прощения за временные неудобства, — улыбка Темплсмита стала шире, демонстрируя идеально белые зубы. — Пусть победит сильнейший. Пусть удача будет благосклонна к вам обоим.

Проекция погасла так же внезапно, как появилась, оставив их в темноте, нарушаемой только янтарным свечением волчьих глаз внизу и далёкими огнями периметра арены.

Тишина была оглушительной.

Китнисс услышала звук — странный, короткий, истеричный. Смех. Её собственный смех, вырвавшийся из горла помимо воли, звучавший надломленно и неестественно в ночной тишине. Он оборвался так же быстро, как начался, заменившись чем-то средним между всхлипом и выдохом.

— Они играли с нами, — её голос дрожал, слова выталкивались сквозь сжимающееся горло. — С самого начала. Дали нам это правило. Дали нам надежду. Заставили нас поверить, что мы можем… что мы сможем вернуться вместе.

Она обернулась к Питу, её движение было резким, почти яростным. В свете звёзд и далёких огней она видела его лицо — и то, что увидела, заставило что-то сжаться в её груди.

Это не было лицо мальчика-пекаря из Двенадцатого округа. Это было лицо кого-то другого — кого-то, кого она видела проблесками во время боёв, кого-то холодного, расчётливого, смертоносного. Но сейчас в этом лице была не холодность. Была ярость — чистая, живая, человеческая ярость, которая горела в его глазах ярче любого огня.

— Дали нам надежду, — повторил Пит, и его голос был низким, полным сдерживаемой ярости. — Дали нам причину держаться друг за друга. Сражаться вместе. — Его челюсть сжалась так сильно, что Китнисс увидела пульсирующие желваки. — И теперь хотят финальный эпизод своего шоу. Трагедию влюблённых из Двенадцатого округа. Девочку с луком против мальчика с тесаком. Для их развлечения.

Внизу волки, словно почувствовав напряжение, взвыли — протяжно, угрожающе. Их металлические когти скребли по основанию Рога, оставляя борозды в золотом покрытии. Китнисс посмотрела на Пита — действительно посмотрела, возможно, впервые с той ясностью, которая приходит только в моменты абсолютного отчаяния.

Этот мальчик признался в любви к ней перед всей страной, хотя она едва знала его. Этот мальчик защищал её от карьеров, сражался рядом с ней, спасал её жизнь снова и снова. Этот мальчик, которого она не выбирала, не просила о его защите, не обещала ему ничего взамен — стоял сейчас перед выбором: убить её или умереть самому.

А она стояла перед тем же выбором. Мысль о том, чтобы натянуть тетиву, направить стрелу в его грудь, выпустить — эта мысль была физически болезненной, словно кто-то сжимал её сердце в ледяном кулаке.

— Я не буду с тобой драться, — как будто со стороны услышала она собственный голос — тихий, но твёрдый. — Не дам им этого удовольствия.

Пит смотрел на неё долгим взглядом. В его глазах плясали отражения огней Капитолия, которые начали зажигаться по периметру арены — дополнительное освещение для камер, чтобы не упустить ни одной детали финального боя, который должен был вот-вот начаться.

— Китнисс, — начал он, но она перебила, покачав головой.

— Нет. Послушай меня. — Её рука нащупала маленький кожаный мешочек на поясе — тот самый, который она подобрала дни назад, изучая растения вместе с Рутой. Пальцы дрожали, когда она развязывала шнурок. — У меня есть идея. Но она… она сработает, только если мы сделаем это вместе. Ну, или не сработает — и тогда мы оба умрем.

Мешочек раскрылся, и на её ладонь высыпались ягоды. Они были размером с крупную вишню, тёмно-фиолетовые, почти чёрные в лунном свете. Их кожица была гладкой, почти маслянистой на ощупь. Поцелуй ночи. Она узнала их ещё в первый день — один из немногих плодов в этом искусственном лесу, которые были абсолютно, безоговорочно смертельны.

Пит смотрел на ягоды, его дыхание замедлилось, стало глубже. Когда он заговорил, голос звучал странно спокойно — слишком спокойно.

— Самоубийство.

— Да, и вместе с тем — неповиновение, — Китнисс уже все для себя решила внутри. — Если мы оба умрём, у них не будет победителя. Не будет триумфа. Не будет счастливого конца для их истории. — Она высыпала половину ягод себе на ладонь, протянула мешочек Питу. Её рука дрожала, но голос окреп. — Будут только две смерти, за которые они будут отвечать перед всей своей аудиторией. Перед всеми зрителями, которые полюбили нас, поверили в нашу историю.

Пит взял мешочек.

— Джон Уик, — подумал он про себя, — нарушал множество правил. Шёл против всех кодексов. Но никогда не боялся последствий. Никогда не отступал. — Он посмотрел на ягоды в своей руке, его лицо было напряжённым. — А Пит Мелларк всегда знал, что не вернётся из этой арены живым. Думал только, что хотя бы она вернется назад.

— Вместе, — прерывая его мысли, Китнисс протянула свободную руку, и он взял её. Их пальцы сплелись — холодные, дрожащие, покрытые грязью и кровью, но крепкие. Удивительно крепкие. — Или никак. Я не хочу жить, зная, что купила свою жизнь твоей смертью.

Где-то далеко, в Центре управления Играми, операторы камер наверняка наводили объективы, приближая, фокусируя на их лицах, на ягодах, на их сплетённых руках. Сенека Крейн, должно быть, уже понял, что происходит. Китнисс представила его лицо — панику в глазах, когда он осознаёт, что его идеальные Игры вот-вот превратятся в катастрофу.

Пусть паникуют. Пусть поймут, что не всё можно контролировать. Что даже дети из самого бедного округа могут лишить их зрелища.

Китнисс подняла горсть ягод к губам. Пит сделал то же самое. Их глаза встретились.

В её взгляде было всё: страх смерти и решимость не подчиниться, сожаление о непрожитых жизнях и гнев на систему, которая довела их до этого момента. Была признательность за то, что в последний момент она не одна. Что есть кто-то, кто понимает. Кто готов пойти до конца.

— На счёт три? — спросила Китнисс, и её голос был удивительно твёрдым для человека, готовящегося умереть.

— На счёт три, — согласился Пит.

Ягоды почти коснулись их губ. Они были холодными, гладкими, пахли землёй и чем-то сладковатым — обманчиво приятным для смертельного яда. Китнисс чувствовала их текстуру в руках, чувствовала, как бьётся пульс в висках, как замедляется время, растягиваясь в вязкую субстанцию.

— Раз, — начала она.

Внизу волки взвыли — все разом, как хор в греческой трагедии, комментирующий неизбежность рока. Их голоса сливались в единый, пронзительный вопль, который эхом отражался от деревьев.