Чтение онлайн

 Александр Прохорович сидел красный, как рак. Он был в очередной раз потрясён женским коварством и столь откровенными высказываниями приличной дамы. А ещё эти: «Вилли», «котик»! Сердце Ипатова разрывалось между преклонением перед ухарской молодцеватостью начальника и душевным согласием с Канделябровым. Собакин, наблюдая мучения Кондратьича и, видя замешательство молодого помощника, счёл благоразумным поскорее увезти Варвару Петровну на прогулку.

 Перед уходом он зашёл в кухню и дружески сказал своему верному слуге:

 - Спиридон, потерпи недельку. Куда я без тебя? Совесть у тебя есть? Не оставишь же ты меня одного на целую неделю!

 - Сил моих нет на это смотреть. Да ещё и мальчишку вконец испортите. Не полезно ему такое видеть. Мало вам Урусовой? – тихо сказал Канделябров, не поворачиваясь лицом к Собакину и делая вид, что поглощён кухонной работой.

 - Ну, знаешь! Нравственность должна лежать в характере человека. Если этого нет… Недаром один из самых патриархальных писателей, небезызвестный тебе Оливер Голдсмит говорил, что «добродетель, которая требует постоянной охраны, едва ли заслуживает часового».

 - Одно дело, когда молодой, духовно неокрепший организм, спотыкается по неопытности, а другое дело, когда человек многоопытный толкает такого сосунка, как наш Ипатов, в бездну греха, – не поворачиваясь, парировал Канделябров.

 - Помилуй, Спиридон, в какую такую «бездну»? Ты бредишь. Он что, девица? Ему пора мужчиной становиться и опыта набираться, а ты его женщиной пугаешь, как малыша букой.

 - Хорошего он опыта наберётся, глядя на вашу… Варвару Петровну, – обнаглел Канделябров.

 У Собакина не дрогнул ни один мускул на лице, а только чуть сощурились и потемнели глаза.

 - Вот видишь, тебе уезжать никак нельзя, – уже зло сказал он. – Подумай, на кого ты Александра оставляешь? Я по делам уйду, а он здесь с Варварой один на один останется. Дело молодое, долго ли до греха?

 Спиридон обернулся, внимательно посмотрел в лицо хозяина и тяжело вздохнул:

 - Я вижу вашу иронию, Вилим Яковлевич. Простите меня за дерзость. Я забылся. На меня что-то нашло.

 - Ну, вот ты и остыл, Спиридон. Отрадно. Напомни-ка мне, что говорил твой любимый Лабрюйер о дружбе.

 - «Истинной дружбой могут быть связаны только те люди, которые умеют прощать друг другу мелкие недостатки».

 - Вот видишь!

 - Ничего себе, мелкие, – не удержался Канделябров.

 - Опять за своё!- зарычал Собакин.

 - Всё-всё, я остаюсь, а вы, Вилим Яковлевич, уходите от греха. Дайте мне успокоиться.

 Парочка уехала. Ипатов остался помочь Кондратьичу убрать расколоченный сервиз. Душа просила разговора.

 - Ты гляди что делается! – заорал Спиридон, как только за хозяином закрылась дверь. – Ты слышал? Господа Бога не побоялась приплести, чтобы хоть на несколько дней повеситься на шею чужому мужчине! И этот, баболюб, туда же! Вместо того, чтобы шугнуть её к такой-то матери, он сю-сю-сю, май дарлинг, Барби. Тьфу! Да, голова у моего хозяина хорошая, да не тому досталась.

 - Спиридон Кондратьич, не переживайте вы так. Вильям Яковлевич не маленький, сам разберётся. Может у них любовь? Вон она, какая писаная красавица! Разведётся с мужем да за Брюса нашего и выйдет. Будет у них настоящая семья, он и остепенится, – рассуждал Ипатов.

 - Будет… на луне да в сказках, – переговорил его Канделябров.
– Знаю я его. Баловство всё это. Был бы хлеб, а мыши найдутся. Думаешь, она у него первая? Сердца таких, как наш Собакин, до гробовой доски будут отданы самым доступным из приличных дам. А я тут многих повидал.

 Вдруг Спиридон как-то весь обмяк, всхлипнул и посмотрел в угол, где у него висела икона Спасителя:

 - Надо мне на себя зарок положить, чтобы хорошего человека от блудной страсти отвести.

 - Это как это?- не понял Александр Прохорович.

 - Дам обет Богу. Сколько можно эдак-то кувыркаться с замужним полом. А, ежели, он и впрямь задумает эти жернова; себе на шею повесить – я уйду, несмотря на свой долг, как пить дать уйду, – упрямо повторил Спиридон.

На следующий день Ипатова в особняке встретил не Канделябров, а вертлявая горничная Варвары Петровны – Поля. На первом этаже, в задней, хозяйственной части дома, дым стоял коромыслом. На длинных верёвках через всю гладильную висели наряды госпожи Кашиной. Любопытная горничная влезла и в «маскарадную» под предлогом того, что ей некуда положить барынины вещи, а «тут вон какая комнатища». Её напор напрочь пресёк воинственный Спиридон. Канделябров стоял насмерть и не пустил «вздорную девку» во «святая святых» сыскного перевоплощения. Визгу было много. В столовой, где стояло пианино, Варвара Петровна постоянно музицировала. Играла она изрядно, но репертуар оставлял желать лучшего. Сентиментальная музыка доводила мужчин до зубной боли. Каждый час хлопала входная дверь. Это посыльные то и дело приносили купленные госпожой Кашиной «милые пустяки»: то коробки с шоколадом от Эйнема, то знаменитые духи «Букет императрикс» и растительную воду «Кавказские фиалки» от Брокара, а то и новомодную шляпу с малиновыми перьями и множество ещё какой-то ерунды. Это, не считая огромных букетов, которые были расставлены по всему дому. Канделяброву было приказано больше самому не стряпать, а брать обеды в ресторане «Берлин», на Рождественке - так приличнее. Любимый чай Спиридона «Чёрный перл» был изгнан, а велено было покупать зелёный - «Жемчужный» и жёлтый - «Юнфачо». Брать их надобно было только на Покровке, в китайском магазине «Та–Шен–Юй» и нигде больше. Собакину было наплевать – он пил только кофе, а вот помощнички от зелёного чая заскучали. От этой кутерьмы Канделябров изнемогал. Автоматически исполняя приказания «навязавшейся чёртовой куклы», он только и думал о том, что этот Содом через неделю кончится. Только это и оживляло его омертвевшую душу. Вильям Яковлевич, напротив, был оживлён, даже, можно сказать, не по возрасту шаловлив и снисходителен к своей любовнице, со смехом наблюдая кавардак в своём доме.

 - За удовольствие надо платить, – говорил он Спиридону.

 «Интересно, какое удовольствие от этого безобразия имею я?» – вопрошал про себя Канделябров, но произнести это вслух не рисковал.

 По всей видимости, хозяина это не интересовало.

Ипатов исподтишка следил за женским полом и даже помог Поле принёсти в гладильную угли для утюга. Там его и застукал бдительный Кондратьич, когда неумело приобнял жеманную девицу.

Гром среди ясного неба раздался после обеда, когда Вильям Яковлевич в любовном угаре отбыл со своей Барби в театр. В это время Спиридон Кондратьич ругался с горничной, которая засовывала свой курносый нос в кухню, куда и самому хозяину ход был ограничен. Ипатов в своём углу разбирал почту Собакина и первым услышал входной звонок. Заранее предполагая, что это очередной посыльный, он, не спеша пошёл открывать. На крыльце стоял низенький старичок в серой суконной рясе, старенькой, вытертой скуфейке и с небольшим сундучком в руках.

 - Молитвами святых отец наших, - дребезжащим голоском пропел монах, снимая головной убор. – Господи, Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас.

 - Аминь, – выдохнул Ипатов.

 За спиной молодого человека закудахтал Канделябров:

 - Отец Меркурий! Милости просим! Дошли мои молитвы. Сам Господь, по милости Своей, послал вас к нам!

 - У Господа всего много, а милости ещё больше, – отвечал старичок, переступая порог дома и троекратно целуясь со Спиридоном.

 Ипатов, не дожидаясь Канделяброва, представился сам, шаркнув ножкой. Отец Меркурий дотянулся до макушки молодого человека, перекрестил его и слегка потрепал по голове: