За мной гудок стремительный и грубый,Упругий гул: «Посторонись! Сотру!..»Ты вся откинулась. Раскрыты губы,И пестрый шарф трепещет на ветру.И нет тебя. Лишь черная долина,Да горный кряж в пылающей красе,Да пыльный запах теплого бензинаНад призрачно белеющим шоссе.
ДАЛМАЦИЯ
Здесь море дышит тяжкой синевой –В текучих блестках солнечного крапа.Над ним обрыв рыжеющий. С негоАгава свесилась когтистой лапой.Всё то же небо знойно–голубоеВ зубцах, в бойницах крепостной стены,А там, внизу, – то белый взрыв прибоя,То миг солоноватой тишины.И в тишине – прозрачный, легкий звукДалекой песни, тающий, как этиЖивые брызги на песке столетий,Как горизонта синий полукруг.
В ДОРОГЕ
В соснах солнечного садаРазорвалось сердце звоном, –Сохнет мертвая цикадаНа пороге раскаленном.Но душа ее в напевеИз скорлупки вышла теснойИ теперь звенит на древеНашей родины небесной.
«Тонкий посох в руках, надо мной голубая пустыня…»
Тонкий посох в руках, надо мной голубая пустыня,Ветерок в волосах, и весь мир – как родная страна:Только в нем ничего-ничего не имея отныне,Я впервые любить его мыслью и сердцем вольна.Как росистый цветок, отделенный от ветки осеннейИ свершающий в солнце последний, чудесный полет,В свете славы Твоей так скольжу я, подобная тени,Но весь мир в моем сердце пылающей каплей цветет.
«Лег черной глыбой, грубой и сырой…»
Лег черной глыбой, грубой и сырой,Обломок горный в белом водопадеИ расчесал седое сереброНа две живых, на две кипящих пряди.Разорванные грузною скалой,Они сольются снова в пенном звоне,Чтоб унести стремительно и злоСвой зыбкий бег от каменной погони.Но недвижим обломок древних гор,Упрямо вросший в грохот и струенье,Как в вечность устремленный взорПоверх земного, тленного цветенья.
«Раскрыв тяжелый старый чемодан…»
Раскрыв тяжелый старый чемодан,В его морщинистой и проржавевшей пасти,В пыли и мусоре, я обрела роман, —Он начинался прямо с пятой части.Старинный перевод. Звучал его языкЧуть-чуть неточно, важно и манерно.Вот кто-то подчеркнул: «любовь – роскошный миг» –И четко приписал: «Увы, как это верно!»А в тонкой затхлости слежавшихся страницС зачитанными мягко уголками —Сухая роза дедовских теплицПрозрачными крошилась лепестками.
«На дне морском, куда не смеет луч…»
На дне морском, куда не смеет лучСвое легчайшее просеять пламя,Лежит три века исполинский ключОт крепости, разрушенной врагами.Но ключ не знает. Он, считая дни,Ждет мужа, облеченного в порфиру…Так сердце верность тщетную хранитУже не существующему миру.
ГОД
Я люблю оборот многоцветной твоей карусели,Год земной, золотой, и зеленый, и белый, как лунь, —Бури терпкого марта, цветущие вишни в апреле,Пьяный, солнечный май и спокойный зеленый июньБудет рушить июль свои жаркие грозы нещадноИ медвяный и светлый струиться из августа сок,И сентябрь подойдет, и тихонько рукою прохладнойОн приспустит на небе сияющих дней колесо.И сквозь иней еще просияет прощально природаЗолотым октябрем, ржавым пурпуром листьев горя,И, как долгие, долгие сонные сумерки года,Будут биться, и плакать, и мерзнуть дожди ноября.Закружатся снежинки бесшумною, белою пляской,И рождественской елкой запахнет декабрьская мгла,И мохнатый январь, новогодней пленяющий сказкой,Будет виснуть сосулькой за льдистым рисунком стекла.Будут пышны сугробы и сини студеные тени,Будут яркими искры и звонкой морозная сталь…И сквозь белую смерть, сквозь глухую метель сновидений,Как ребенок во сне, шевельнется несмело февраль.
«Деревянной кончил точкой…»
Деревянной кончил точкойДятел выстуки свои.По стволу сквозной цепочкойЗаструились муравьи.Прямо в легкую страницуБухнул ошалевший жук, –Только лень пошевелиться,Не поднять блаженных рук.Мягкий ветер влажно-нежен,И суставы все полныЭтой солнечной и свежейСладкой тяжестью весны.
Зазвенело капелью с утра, воробьи затрещали,Небо приторно-сине, до боли, прилипло к стеклу.Из палаты напротив — носилки, мертвец. Циан-кали…Кто-то шторку отдернул, и солнце легло на полу.Вот несут через двор, через снег, как-то тупо кивая всем телом.Говорят — молода, хороша; говорят — только жить да плясать.Всё весна. От нее в голове и в груди опустело,Снова слабость, озноб, и в кривой — тридцать восемь и пять…Все сиделки сбежали. Флиртуют опять с санитаром…Вон белеют на солнце, смеются, галдят на крыльце,Как здоровы, как грубы, как всё это пошло и старо!Позвонить? Помешать? Боже, сколько досады в лице!Оторвали от солнца, зовут к опостылевшей клетке.Стынет скука в глазах: «Капли, грелку?» Бежит принести.В одеяло уткнешься, шерстит… Слезы солоны, слабы и редки…Хоть бы кто приласкал. Не пускают. От трех до пяти.
«Пень и ромашка. Убитая птица…»
Пень и ромашка. Убитая птицаПлоско припала к земле:Ветер вчерашний высокий ей снится,Пух ворошит на крыле.Липко толкутся зеленые мухиК сладости смертного сна…В сочной крапиве и в пепельном пухеВ теплом пеньке — весна.
«На серой туче — дерево в цвету…»
На серой туче — дерево в цвету.На тяжкой влаге — розовые ветки…Вот капнул на щеку, разбился на лету,Залепетал крупнеющий и редкий,И так запахла черная земля,Такою свежей сладостью и силой —Над чуждым городом. Над башнями Кремля.И над твоей потерянной могилой.